Книга Четыре дороги домой, страница 35 – Лебрута алей Ла

Медведь улыбается — если медведи умеют улыбаться.

— Мной становиться не надо. Я — то, что ты уже есть. Просто ещё не понял.

Уходит.

Растворяется.

Исчезает.

Айно берёт меня за руку.

— Просыпайся, — говорит она. — Утро. Река ждёт.

— Какая река?

— Та, которая течёт. Всегда течёт. В отличие от тебя.

Просыпаюсь.

Раскладушка скрипит. За окном — серое утро. Михалыч гремит чайником на кухне. Дунай храпит у печки.

Лежу.

Смотрю в потолок.

Вспоминаю.

Гусь. Территория.

Курица. Атака.

Щука. Борьба.

Медведь. Выбор.

И думаю: может, это просто сон. Может, это просто мозг, переваривающий вчерашний день.

А может — нет.

Может — это единственное честное, что я слышал за двадцать лет.

Встаю.

Новый день.

Новая дорога.

Но — та же жизнь.

Пока — та же.

Просыпаюсь от того, что Дунай лижет мне руку.

Ту самую. С укусами гуся, проколами от щучьих зубов и вчерашней царапиной от крючка. Собачья слюна — видимо, местный антисептик.

— Спасибо, — говорю ему. — Достаточно.

Дунай не согласен. Дунай считает, что лечение должно быть комплексным. Продолжает лизать.

— Дунай! — голос Михалыча из кухни. — Оставь человека! Он ещё живой!

Собака неохотно отступает. Смотрит с укором — мол, я тут пытаюсь помочь, а вы не цените.

Встаю.

Тело болит везде. Спина — после раскладушки. Ноги — после вчерашней беготни от гуся. Рука — после всего.

Нормальный отдых.

Рекомендую.

— Завтракать будешь? — спрашивает Михалыч.

— Буду.

— Яичница?

— Буду.

— Остатки щуки?

— Буду.

— Чай?

— Буду.

— Хороший ты человек, — говорит Михалыч. — Неприхотливый.

Завтракаем.

Щука — вчерашняя, холодная, но всё равно вкусная. Яичница — на сале, с луком. Хлеб — тот же, с коркой в палец толщиной.

— Когда уезжаешь? — спрашивает Михалыч.

— После завтрака.

— Куда?

— Под Истру. Через Калязин, Сергиев Посад, потом по ЦКАДу.

Он присвистывает:

— Крюк делаешь.

— Хочу посмотреть.

— Что посмотреть?

— Россию.

Михалыч смотрит на меня долго. Потом кивает:

— Правильно. Россию надо смотреть. Не по телевизору — ногами. Или колёсами. Тогда понимаешь.

— Что понимаешь?

— Всё понимаешь. Или ничего. Но это тоже понимание.

Философ мой Михалыч. Как все старики у реки.

Собираюсь.

Вещей немного — рюкзак, удочка, остатки клюквы от бабушки на обочине. Михалыч выходит провожать.

— Спасибо, — говорю. — За всё.

— За что — за всё?

— За ночлег. За щуку. За разговоры.

— Ночлег — бесплатно. Щуку — ты сам поймал. Разговоры — это я для себя. Скучно одному.

Обнимаемся. Коротко, по-мужски.

— Приезжай ещё, — говорит он. — Весной. Когда щука на нерест пойдёт.

— Приеду.

— Врёшь.

— Может быть.

— Честный ответ, — кивает он. — Ладно. Езжай. И... — он замолкает.

— Что?

— Выбери уже что-нибудь. А то так и будешь бегать. Как заяц.

— Откуда вы...

— Я старый. Я всё вижу. Глаза уже не те, а вижу — всё.

Сажусь в Тундру.

Завожу.

Работает. Слава советскому стартеру, который поставил Петрович-младший.

Выезжаю.

В зеркале — Михалыч на крыльце, Дунай рядом, машет хвостом. Потом — поворот, деревья, и они исчезают.

Как сон.

Как медведь.

Как всё честное в моей жизни — исчезают, стоит отвернуться.

Дорога на Калязин — сто двадцать километров по тверским просёлкам.

Тундра ползёт — сорок километров в час, больше нельзя. Ямы, колдобины, выбоины. Асфальт здесь — понятие философское. Вроде есть, а вроде — нет.