Книга Четыре дороги домой, страница 26 – Лебрута алей Ла

Ноябрь.

Самое уродливое время года.

Или — самое честное.

Когда ничего не прячется за листвой, за зеленью, за красотой. Когда всё — голое, настоящее, такое, какое есть.

Как я.

Сейчас.

Здесь.

Указатель: «Река Медведица — 2 км».

Сворачиваю на грунтовку.

Тундра ползёт — двадцать километров в час, больше — опасно. Колея, грязь, лужи, камни.

Но ползёт.

И вот — река.

Медведица.

Широкая. Тёмная. Спокойная.

Течёт.

Из точки А в точку Б.

Без остановок.

Без сомнений.

Без четырёх телефонов в кармане.

Паркуюсь на берегу. Выхожу.

Холодно. Тихо. Пахнет водой, прелыми листьями, чем-то древним.

Стою.

Смотрю на реку.

Река смотрит на меня.

И ничего не говорит.

Потому что река — не психотерапевт.

Река — просто река.

Вода течёт.

Рыба плавает.

Человек стоит на берегу и думает, что это что-то значит.

А это — ничего не значит.

Или — всё.

Я пока не знаю.

Но стою.

И слушаю.

И жду.

Чего — сам не знаю.

Может, ответов.

Может, тишины.

Может — себя.

Того, которого потерял двадцать лет назад.

Или — никогда не имел.

Река течёт.

Я — стою.

И это — начало.

Или — конец.

Или — просто середина.

Которая, как известно, — самое сложное.

Орёл появляется из ниоткуда.

Не орёл — орлан. Белохвост. Размах крыльев — два метра, может больше. Я не орнитолог, я ресторатор, но эту птицу узнаю — видел в документальных фильмах, которые смотрю, когда не могу уснуть в чужих кроватях.

Кружит.

Надо мной.

Один круг. Второй. Третий.

Не улетает.

Смотрю вверх — шея затекает, глаза слезятся от ветра.

— Чего тебе? — спрашиваю вслух.

Орлан не отвечает. Орланы не разговаривают. В отличие от медведей во сне.

Четвёртый круг. Пятый.

Он что, ждёт, пока я сдохну? Падальщики так делают — кружат над умирающим, ждут. Но я не умираю. Я просто стою на берегу реки, как идиот, и разговариваю с птицей.

Нормально.

Абсолютно нормально для мужчины пятидесяти двух лет с четырьмя жёнами и кризисом среднего возраста размером с Ключевскую сопку.

Достаю спиннинг из багажника.

Shimano Stradic — хороший, дорогой, купленный десять лет назад и использованный три раза. Катушка — Daiwa, тоже не дешёвая, тоже почти новая. Снасти для рыбака, который не рыбачит. Как костюм для бизнесмена, который не занимается бизнесом. Атрибут. Декорация. Ложь.

Размахиваюсь.

Забрасываю.

Леска свистит, блесна летит, и — стоп.

Катушка заедает.

Не крутится. Не щёлкает. Просто — стоит.

Мёртвая.

Как стартер Тундры утром.

— Да твою же... — начинаю и замолкаю.

Потому что материться некому. Река не слышит. Орлан — слышит, но ему плевать. Он продолжает кружить, как будто я — главное событие его дня.

Ковыряюсь в катушке.

Руки мёрзнут — перчатки не взял, идиот. Пальцы не слушаются. Механизм — непонятный, как женская логика, как налоговый кодекс, как моя собственная жизнь.

Пять минут.

Десять.

Пятнадцать.

Катушка мертва. Леска запуталась. Блесна — где-то в воде, может достану, может нет.

Сажусь на берег.

Прямо на мокрую траву, на холодную землю, на ноябрь.

И думаю:

Долбаный неудачник.

Вот кто я.

Долбаный неудачник, который не может завести машину. Не может починить катушку. Не может поймать рыбу. Не может прожить одну жизнь — нет, ему надо четыре. Не может любить одну женщину — нет, ему надо четыре. Не может быть одним человеком — нет, ему надо быть четырьмя разными, как шизофреник с хорошим бюджетом.