Онлайн книга «Четыре дороги домой»
|
Долбаный. Неудачник. Орлан снижается. Шестой круг — ниже. Седьмой — ещё ниже. Восьмой — я вижу его глаза. Жёлтые. Холодные. Как у медведя во сне, только без иронии. — Чего? — спрашиваю. — Прилетел посмотреть на идиота? Орлан молчит. — Правильно, — говорю. — Смотри. Запоминай. Расскажешь другим орланам — вот, мол, видел мужика, который приехал за триста километров ловить рыбу, а не может даже катушку починить. Молчит. — Или нет, — продолжаю. — Расскажи им другое. Расскажи, что видел мужика, у которого всё есть — деньги, рестораны, машины, женщины — а он сидит на берегу реки в ноябре и разговаривает с птицей, потому что больше не с кем. Молчит. — Или вот что. Расскажи им, что видел мужика, который двадцать лет врал всем вокруг — жёнам, детям, друзьям, себе — и думал, что это нормально. Что так можно. Что если никто не узнает — значит, не было. А потом приехал на реку и понял, что река знает. Река всё знает. И ей плевать на его враньё, потому что река течёт, а он — стоит. Река движется вперёд, а он — бегает по кругу. Как ты сейчас. Только ты — красиво. А я — нет. Орлан делает ещё один круг. И улетает. Молча. Как будто услышал достаточно. Сижу на берегу. Река течёт. Катушка — сломана. Жизнь — сломана. Всё — сломано. И это, как ни странно, — честно. Впервые за двадцать лет — честно. Потому что сломанное — настоящее. Сломанное не притворяется. Сломанное говорит правду: я — не работаю. Я — не функционирую. Мне нужна помощь. Или замена. Телефон в кармане вибрирует. Чёрный. Лия. Не отвечаю. Вибрирует снова. Не отвечаю. Третий раз. Вытаскиваю телефон. Смотрю на экран. Двенадцать пропущенных. Три сообщения: «Где ты?» «Гоги, ответь!» «Я волнуюсь». Волнуется. Двадцать пять лет волнуется. И двадцать пять лет — верит. Или не верит — но делает вид. Как я. Мы с ней похожи. Оба — мастера притворства. Оба — чемпионы самообмана. Оба — идиоты, которые думают, что если не говорить правду вслух — она перестанет существовать. Набираю ответ: «Всё хорошо. На рыбалке. Вернусь завтра». Отправляю. Ложь. Очередная. Тысячная. Миллионная. Но последняя? Не знаю. Пока — не знаю. Встаю. Ноги затекли. Спина ноет. Руки — красные от холода. Иду к Тундре. Сажусь внутрь. Включаю печку. Тепло. Смотрю на реку через лобовое стекло. Медведица течёт. Тёмная, спокойная, равнодушная. Ей плевать на мои проблемы. На мою сломанную катушку. На мою сломанную жизнь. Река — просто река. Вода течёт. Рыба плавает. А я? Я — сижу в машине, на берегу реки, в трёхстах километрах от Москвы, и думаю о том, как всё испортил. Не сегодня. Двадцать лет назад. Когда решил, что одной жены — мало. Когда решил, что одной жизни — недостаточно. Когда решил, что можно любить четырёх женщин одновременно — и всех сделать счастливыми. Идиот. Долбаный неудачник. Который даже рыбу поймать не может. Телефон вибрирует. Синий. Марина. «Гоша, ты как? Доехал?» Набираю: «Доехал. Всё хорошо. Ловлю рыбу». Ловлю рыбу. С катушкой, которая не работает. С блесной, которая утонула. С руками, которые не чувствуют пальцев. Ловлю рыбу. Как ловил счастье двадцать лет. Безуспешно. Зелёный телефон молчит. Айно не пишет. Айно чувствует — я не готов. Или — наоборот: слишком готов. С ней никогда не поймёшь. Красный телефон... Красный телефон я не включал с Камчатки. |