Книга Четыре дороги домой, страница 39 – Лебрута алей Ла

Отец нашёл нас там. На крыше. С пустой бутылкой.

Не кричал. Не наказывал. Сел рядом, посмотрел на звёзды и сказал:

— Если хочешь пить — пей со мной. Так хотя бы вино будет хорошее.

Отец.

Который каждый вечер возвращался домой — в один и тот же дом.

Который садился за стол, и мама ставила перед ним тарелку с лобио.

Который был одним человеком — не четырьмя, не восемью, не шестнадцатью осколками, разбросанными по разным жизням.

Просто — одним.

— Ладно, — говорю. — Пойдём.

Ответный визг можно услышать, наверное, в Сергиевом Посаде. Обе кидаются на меня — с двух сторон, одновременно, как тёплые торпеды — и сжимают так, что хрустят рёбра.

— Оденьтесь тепло, — говорит Марина. — На улице...

— Солнце, мам! — перебивает Соня. — Там солнце! Красота!

Убегают наверх.

Топот по лестнице. Хлопанье дверей. Приглушённые переговоры на сестринском языке.

Марина смотрит им вслед. Потом — на меня.

— Спасибо, — говорит.

— За что?

— За то, что ты — есть. За то, что приезжаешь. За то, что они тебя так любят.

— Я их тоже.

— Знаю.

Она подходит. Обнимает. Вжимается — вся, целиком, так, будто пытается запомнить меня телом на случай, если завтра меня не станет.

— Гоша, — шепчет, — я иногда думаю... какая я счастливая. Что ты выбрал нас.

Выбрал.

Слово — как осколок стекла.

Я не выбирал. Я — собирал. Коллекционировал. Складывал в карманы, как мальчишка складывает камешки на пляже — этот красивый, и этот, и вон тот тоже, а дома разберёмся, куда их девать.

Только «дома» — четыре.

И камешки — не камешки.

— Мариш, — говорю.

— Что?

— Ничего. Потом.

— Опять потом?

— Опять.

Она отстраняется. В её глазах — что-то, чего я боюсь. Не гнев. Не обида. Понимание. Она понимает больше, чем спрашивает. Знает больше, чем говорит.

Но молчит.

Марина всегда молчит.

В этом — её сила.

И моя — катастрофа.

Девочки скатываются по лестнице — джинсы, куртки, шапки с дурацкими помпонами, шарфы, намотанные до глаз.

— Идём? — Соня. — Солнце ждать не будет!

Выходим.

И солнце — действительно — ждёт.

Ноябрьское солнце — странное существо. Не греет, но светит. Не ласкает, но показывает. Срывает маски с мира, обнажает суть вещей.

Деревья вокруг посёлка — голые. Ни единого листа. Скелеты, выстроившиеся вдоль дороги, как почётный караул. Берёзы — белые кости на фоне синего неба. Дубы — узловатые руки, застывшие в молитве или проклятии. Сосны — единственные живые, тёмно-зелёные, как упрямство, как надежда, как всё, что отказывается умирать.

И небо.

Небо — такое синее, что больно смотреть. Синее без примесей, без облаков, без оправданий. Синее — как правда, которую некому сказать.

— Красиво, да? — говорит Саша.

— Красиво.

— Мама говорит — ноябрь депрессивный. А я люблю. Всё видно. Ничего не прячется.

Ничего не прячется.

Да.

Кроме меня.

Идём через лес.

Тропинка — узкая, усыпанная листьями. Они шуршат под ногами — сухие, ломкие, цвета старого золота и запёкшейся крови. Солнце пробивается сквозь голые ветви, рисует на земле узоры — как решётка, как клетка, как татуировка на коже мира.

— Пап, — говорит Соня, — а ты умеешь ездить верхом?

— Умел. Давно. Дед учил.

— У тебя был дед?

— У всех есть дед, Соня.

— Ну да, но... какой он был?

Какой.

Дед Важа.

Горы над Телави. Дом — каменный, старый, вросший в склон, как будто вырос там вместе с деревьями. Виноградник во дворе — ркацители, саперави, киси. Марани — винный погреб с квеври, огромными глиняными кувшинами, вкопанными в землю.