Книга Четыре дороги домой, страница 41 – Лебрута алей Ла

— Он... серьёзный, — говорю.

— Орловский рысак. Серьёзнее не бывает. Умный. Гордый. Характерный.

— Характерный?

— Если не понравишься — сбросит. Без предупреждения. Без сожаления.

— А если понравлюсь?

— Тогда — друг на всю жизнь. Но это надо заслужить.

Гром фыркает. То ли соглашается, то ли смеётся.

— Лошади не врут, — говорит Валентина. — Не умеют. Либо принимают тебя — либо нет. Никакой середины. Никаких «посмотрим». Никаких «может быть».

— В отличие от людей.

— В отличие от людей.

Выводим лошадей в манеж.

Солнце — низкое, золотое — заливает всё: песок арены, белую гриву Зорьки, чёрную шкуру Грома. Тени — длинные, резкие. Ноябрьский свет — безжалостный, как рентген. Показывает всё.

Девочки садятся на Зорьку — по очереди, с визгом, с восторгом. Валентина ведёт их по кругу, объясняет, показывает.

А я стою у ограды.

И смотрю.

На них — на моих девочек. Которые — мои. Не по крови. По всему остальному.

На солнце — которое заходит, но ещё светит. Ещё — держится.

На деревья — голые, честные. Без единого листа, за которым можно спрятаться.

И думаю: вот оно.

Вот ради чего.

Не ради карбонары.

Не ради тёплой постели.

Не ради того, чтобы быть четвертью человека в четырёх разных местах.

Ради этого.

Ради смеха, который звенит в холодном воздухе.

Ради глаз, которые светятся ярче ноябрьского солнца.

Ради слова «папа», которое каждый раз — каждый проклятый раз — попадает туда, где ещё осталось что-то живое.

— Эй, — голос Валентины. — Грузин. Ты ездить будешь или медитировать?

— Буду.

Подхожу к Грому.

Он смотрит на меня — сверху вниз, потому что он огромный, а я — просто человек.

— Ну? — спрашиваю. — Примешь?

Молчит. Фыркает. Переступает копытами.

Потом — наклоняет голову.

Касается моего плеча — мягко, осторожно. Как будто здоровается. Как будто говорит: ладно, попробуем.

Сажусь в седло.

Высоко.

Мир — другой, когда смотришь с высоты коня.

Солнце бьёт в глаза. Деревья — как стражи по краю манежа. Небо — бесконечное, синее, равнодушное.

И я еду.

Медленно.

По кругу.

Рядом с девочками, которые машут и кричат:

— Пап! Ты крутой!

— Как принц!

— Грузинский принц!

— На чёрном коне!

Смеюсь.

Впервые за долго — смеюсь так, что больно рёбрам.

И Гром подо мной — кажется — тоже смеётся.

По-своему.

По-лошадиному.

Час проходит как минута.

Или — как вечность. Хорошая вечность. Из тех, что хочется продлить.

Спешиваемся.

Девочки обнимают Зорьку — долго, крепко, как лучшую подругу. Зорька терпит. Зорька — святая.

Я глажу Грома по шее. Он фыркает — не презрительно, как в начале. Иначе.

— Спасибо, — говорю ему.

Молчит. Но глаза — теплее.

— Приезжай, — говорит Валентина. — С девочками. Или один. Когда надо подумать.

— О чём?

— О том, о чём боишься думать.

Плачу. Ухожу.

Девочки бегут впереди — наперегонки, хохоча, толкаясь.

Солнце садится за деревья — огромное, красное, как сердце мира.

И я думаю: вот оно.

Вот ради чего стоит.

Жить.

Или — перестать врать.

Что, может быть, — одно и то же.

Телефон вибрирует.

Красный.

Этери.

Смотрю на экран.

Не отвечаю.

Но — скоро.

Скоро — придётся.

Прощаюсь с девочками у порога.

Они виснут на мне — как два тёплых рюкзака, как два напоминания о том, что я не совсем пропащий человек, как два якоря, которые держат на плаву что-то, что давно должно было утонуть.