Книга Четыре дороги домой, страница 44 – Лебрута алей Ла

— Какие вопросы?

— Где владелец, почему отсутствует, часто ли отсутствует, кто принимает решения!

— И что ты ответила?

— Что владелец — в деловой поездке. Что отсутствует редко. Что решения принимаю я.

— Молодец.

Пауза.

— Что?

— Молодец, говорю. Ты — молодец.

— Гоги, ты... ты в порядке?

— В полном.

— Ты мне комплимент сделал.

— И что?

— Ты никогда не делаешь комплименты. За двадцать пять лет — три раза. На свадьбе, когда родился Тенгиз, и когда я выиграла суд с арендодателем.

— Значит, это четвёртый.

— Гоги, ты меня пугаешь.

— Почему?

— Потому что когда мужчина вдруг начинает говорить комплименты — это или измена, или инфаркт, или он что-то натворил и готовится к расплате.

— Ни то, ни другое, ни третье.

— Тогда что?

— Просто... — думаю секунду. — Просто понял кое-что.

— Что понял?

— Что ты — молодец. И что я это редко говорю. И что надо бы чаще.

Пауза. Долгая. Я слышу, как она дышит в трубку. Как думает. Как решает — верить или нет.

— Ладно, — говорит наконец. — Приезжай. Поговорим.

— Поговорим.

— И привези что-нибудь.

— Что?

— Не знаю. Цветы. Вино. Что-нибудь, что привозят мужья жёнам, когда хотят загладить вину.

— Какую вину?

— Какую-нибудь. У тебя всегда есть какая-нибудь.

Не спорю.

Потому что — правда.

— Буду через тридцать минут.

— Жду.

Кладёт трубку.

Еду дальше.

Москва впускает меня — неохотно, как всегда. Пробки, светофоры, машины. Девять миллионов человек, которые едут куда-то. К кому-то. К чему-то.

Я — к Лие.

К ресторану.

К жизни, которая ждёт.

Одной из четырёх.

Останавливаюсь у цветочного магазина. Покупаю розы — белые, двадцать одну штуку. Продавщица смотрит одобрительно.

— Жене?

— Жене.

— Молодец. Редко мужики заезжают. Всё больше — на праздники, на годовщины. А так, просто — редко.

— Просто — нужнее.

— Это вы правильно понимаете.

Еду дальше.

С розами на пассажирском сиденье.

С сулугуни в багажнике.

С четырьмя телефонами в карманах.

С жизнью, которая — не знаю какая.

Но — моя.

Пока — моя.

Патриаршие пруды появляются через двадцать минут.

Ресторан «Тбилиси» — вывеска горит, окна светятся, внутри — жизнь, движение, люди.

Мой ресторан.

Мой мир.

Один из четырёх.

Паркуюсь. Беру розы. Беру сулугуни.

Захожу.

И Лия — стоит у барной стойки, смотрит на меня, и в её глазах — вопрос, который я боюсь услышать.

Но — пока — молчит.

И я — молчу.

И розы — между нами — как белый флаг.

Или — как начало чего-то, что давно пора было начать.

Сон приходит мгновенно.

Как приговор. Как откровение. Как нож, который ты ждал всю жизнь, и вот — он.

Тот же лес.

Но — другой.

Зимний. Первый снег — тонкий, как совесть дипломата, лежит на ветвях, на земле, на поваленных стволах. Берёзы — белое на белом, как будто мир решил начать с чистого листа, но забыл стереть старые записи. Ёлки — тёмные, молчаливые, как свидетели на суде, которые знают всё, но говорить не будут.

И медведь.

Сидит у костра.

Да, костёр. В лесу. Медведь сидит у костра, как какой-нибудь сталкер, и помешивает угли палкой. На нём — очки. Круглые, профессорские, как у Чехова на фотографиях. Или у Джона Леннона. Или у психотерапевта, к которому я так и не сходил, потому что не верю в психотерапевтов, хотя, видимо, пора начать.

— Садись, — говорит он, не поднимая головы. — Чай будешь?

— У тебя есть чай?