Книга Четыре дороги домой, страница 42 – Лебрута алей Ла

— Пап, ты когда приедешь? — Соня.

— Скоро.

— Скоро — это когда?

— Скоро — это когда смогу.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это единственное, что я знаю точно.

Она смотрит на меня — снизу вверх, глазами, в которых уже появляется что-то взрослое. Понимание. Или его начало. То самое, которого я боюсь больше всего.

Марина стоит в дверях. Обнимает себя за плечи — не от холода, от чего-то другого.

— Гоша, — говорит тихо. — Осторожнее.

— Буду.

— И позвони.

— Позвоню.

Целую её. Быстро, привычно. Как расписываюсь в ведомости. Как делаю тысячу вещей, которые давно перестали быть настоящими.

Иду к холодильнику.

Сулугуни — там, где оставил. Тридцать килограммов в трёх пакетах. Свежий, копчёный, в косичках. Мамед. Рязань. Шестьдесят тысяч рублей оптовой цены.

— Это что? — спрашивает Марина.

— Сыр. Для ресторана.

— Ты возишь сыр в нашем холодильнике?

— Временно. Негде было хранить.

Она качает головой. Не спрашивает больше. Марина давно не задаёт вопросов, ответы на которые могут ей не понравиться. Мудрая женщина. Или — уставшая. Иногда это одно и то же.

Загружаю пакеты в багажник BMW.

Чёрный, злой, с мотором, который рычит, как зверь. Шестьсот лошадей, ноль до сотни за три и две, расход — лучше не думать.

Завожу.

Девочки машут из окна. Марина — с крыльца.

Уезжаю.

Коттеджный посёлок «Лесная поляна» исчезает в зеркале заднего вида — заборы, сосны, охранник, шлагбаум. Ещё один дом. Ещё одна жизнь. Ещё одна дверь, которую я закрываю за собой.

Выезжаю на ЦКАД.

Пять часов вечера, воскресенье. Солнце садится — огромное, красное, висит над горизонтом, как воспалённый глаз. Трасса — полупустая, для Москвы — почти свобода.

Газ в пол.

Сто сорок. Сто шестьдесят. Сто восемьдесят.

BMW поёт. Мотор ревёт. Деревья по обочинам — голые, чёрные — сливаются в сплошную стену.

Телефон звонит.

Вахтанг.

— Дзмао! — голос как иерихонская труба. — Ты живой?

— Живой.

— Где?

— На ЦКАДе. Еду в Москву.

— Откуда?

— Из-под Истры.

— Что ты там делал?

— Дела.

— Какие дела в Истре? Там же ничего нет. Лес, коровы, монастырь.

— Дела, Вахтанг. Просто — дела.

Пауза. Он не верит. Конечно, не верит. Вахтанг знает меня тридцать лет. Вахтанг видит меня насквозь. Но — молчит. Потому что мы — грузины. Потому что есть вещи, о которых не спрашивают, даже если знают ответ.

— Ладно, — говорит он. — Дела так дела. Слушай, ты когда в Батуми?

— Не знаю. Может, в декабре.

— Приезжай. Нино скучает. Дети спрашивают — где дядя Гоги, почему не едет.

— Скажи — работа.

— Я уже сто раз сказал. Они не верят. Говорят — дядя Гоги нас не любит.

— Люблю. Просто... занят.

— Чем ты занят, дзмао? Чем ты так занят, что не можешь приехать к семье? Один ресторан в Москве. Один. Не сеть. Не империя. Один ресторан, который работает и без тебя, потому что Давид — профессионал, и Лия — профессионал, и Гиви — профессионал.

— Вахтанг...

— Что — Вахтанг? Я тебя знаю, Гоги. С детства знаю. Ты всегда бежишь. Куда — не знаю. От чего — тоже не знаю. Но бежишь. Как заяц от собаки. Только собаки нет. Ты сам её придумал.

Молчу.

Потому что он прав.

Потому что собака — есть. Только она не снаружи. Она — внутри. И бежать от неё — бесполезно.

— Ладно, — говорит Вахтанг, смягчаясь. — Не моё дело. Ты взрослый человек. Сам разберёшься.

— Разберусь.