Книга Четыре дороги домой, страница 57 – Лебрута алей Ла

Пушкин был гений. Пушкин написал «Евгения Онегина». Пушкин умер в тридцать семь лет — и не узнал, что такое пробка на Тверской в понедельник утром.

Повезло ему.

Хотя, с другой стороны — если бы Пушкин дожил до наших дней, он бы написал что-нибудь про это. Что-нибудь вроде:

«Москва, Москва, я ненавижу Тебя, как проклятый навек. Стою в пробке — и не вижу Конца, как грешный человек».

Или нет. Пушкин писал лучше. Пушкин — гений. Я — ресторатор с четырьмя жёнами. Мне до Пушкина — как до Луны на Форде Фокусе.

Телефон звонит.

Синий. Марина.

— Гоша!

— Да, Мариш.

— Ты на работе?

— В пробке.

— Опять?

— Опять.

— Бедненький. Хочешь, приеду, привезу кофе?

— Из Истры?

— Ну... да. Два часа — и я у тебя.

— Мариш, я буду в ресторане раньше, чем ты доедешь.

— Точно?

— Надеюсь.

— Ты такой занятой.

— Работа.

— Я понимаю. Просто... скучаю.

— Я тоже.

— Правда?

— Правда.

Пауза.

— Гоша.

— Да?

— Я тебя люблю.

— И я тебя.

— Приезжай скорее. На выходных.

— Приеду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Кладёт трубку.

Смотрю на телефон.

Два звонка за десять минут. Две жены. Две разные жизни.

И я — посередине. Как буфер. Как амортизатор. Как тот узел в верёвке, который не даёт ей порваться.

Или — который рвётся первым.

Ползу дальше.

Тверская — бесконечная. Магазины, рестораны, офисы, люди. Все куда-то идут. Все куда-то спешат. Все — важные, занятые, нужные.

Москва не терпит медленных. Москва не терпит слабых. Москва — как Дарвин, только в деловом костюме.

Выживает сильнейший.

Или — хитрейший.

Или — тот, у кого связи в мэрии.

У меня — нет связей в мэрии. Но есть харчо. И хинкали. И двадцать лет репутации.

Этого — хватает.

Пока — хватает.

Телефон звонит.

Зелёный. Айно.

— Карху.

— Айно.

— Ты в городе железа.

— Что?

— В Москве. Город железа и камня. Я чувствую.

— Ты всегда чувствуешь.

— Потому что мы связаны. Нити. Между нами — нити.

— Какие нити?

— Невидимые. Но крепкие. Я дёргаю — ты отзываешься.

Молчу.

Потому что — правда. Когда Айно звонит — я отзываюсь. Даже если не хочу. Даже если не могу. Она дёргает — я иду.

Магия.

Или — что-то похуже.

— Тебе снился медведь, — говорит она.

— Откуда ты...

— Белый. Молчаливый. Он показал тебе что-то.

— Айно, это просто сон.

— Снов не бывает просто. Каждый сон — послание. Ты понял послание?

— Не знаю.

— Поймёшь. Скоро. Когда будешь готов.

— К чему готов?

— К правде.

Пауза.

— Какой правде, Айно?

— Той, которую ты прячешь. От себя. От всех.

— Я не прячу.

— Прячешь. Но медведь знает. Медведь всегда знает. Он ждёт.

— Чего ждёт?

— Пока ты выберешь.

И кладёт трубку.

Без прощания.

Без «целую».

Просто — кладёт.

Как всегда.

Смотрю на телефон.

Три звонка. Три жены. Три разных мира.

И один я — посередине.

В пробке.

На Тверской.

В понедельник утром.

Ползу дальше.

Пробка рассасывается — медленно, неохотно, как будто делает мне одолжение. Машины начинают двигаться. Не быстро — но двигаться.

Надежда.

В Москве надежда — это когда ты проехал десять метров за пять минут.

Выезжаю на Садовое.

Садовое кольцо — восемь полос ада. Машины едут — если это можно назвать «едут» — как муравьи в муравейнике. Каждый знает, куда идёт. Никто не знает, зачем.

Я — тоже не знаю.

Еду в ресторан. На проверку СЭС. Которая будет в десять. Которую организовал, скорее всего, Ашот с Арбата. Который закрылся — но не забыл.