Книга Четыре дороги домой, страница 55 – Лебрута алей Ла

Выходит.

Дверь хлопает.

Я сижу.

Один.

С разбитым окном.

С остывающим харчо.

С жизнью, которая — только что — закончилась.

Или — началась.

Смотрю на сковородку.

«Тефаль».

Выжила.

В отличие от меня.

Открываю глаза.

Реальность.

Лия — напротив. Смотрит на меня.

— Гоги, ты уснул. — Что? — За столом. С чашкой в руке. Уснул. — На сколько? — Минуты на три. — Три минуты?! — Ну да. Ты что-то бормотал. Про медведя. Про сковородку. Про Истру.

Холодный пот.

— Что именно про Истру? — Не поняла. Что-то вроде «час сорок без пробок».

О господи.

— Это... это просто сон. — Странный сон. — Очень. — Тебе надо отдохнуть. — Да. Наверное. — И к врачу сходить. — Может быть. — Ты последнее время — сам не свой. — Знаю.

Она смотрит на меня.

Внимательно.

И я думаю: она знает. Не всё — но что-то. Чувствует. Двадцать пять лет вместе — это не просто время. Это — радар. Который ловит сигналы, которые я даже не отправляю.

— Гоги, — говорит она. — Если тебе нужно что-то сказать — скажи.

Молчу.

Потому что — не могу.

Ещё — не могу.

— Нет, — говорю. — Всё хорошо. Просто устал. — Отдохни. — Отдохну. — И поешь. Харчо на плите.

Харчо.

То самое.

Из сна.

Смотрю на неё.

На женщину, с которой прожил двадцать пять лет.

На женщину, которую люблю — по-своему, по-первому, по-настоящему.

На женщину, которую предаю — каждый день, каждый час, каждым вдохом.

— Спасибо, — говорю.

— За что?

— За харчо.

Она улыбается.

И уходит.

А я остаюсь.

С кофе.

С харчо.

С жизнью, которая — пока — не закончилась.

Но скоро — может.

Если медведь — белый, молчаливый — окажется прав.

Если я наконец — выберу.

Если — решусь.

Телефон вибрирует.

Красный.

Этери.

«Гиоргико, сын нарисовал тебя. С медведем. Говорит — папа теперь дружит с мишкой. Ты что ему рассказывал?»

Смотрю на сообщение.

Сын.

Который рисует меня с медведем.

Который — знает что-то, чего не должен знать.

Набираю ответ:

«Расскажу, когда приеду».

Отправляю.

И думаю: скоро.

Скоро — приеду.

Скоро — расскажу.

Скоро — всё изменится.

Или — не изменится ничего.

Но медведь — белый, молчаливый, терпеливый — где-то там, в Арктике, во сне, в той части меня, которая ещё умеет верить — ждёт.

И я — не подведу.

Наверное.

Может быть.

Посмотрим.

Хотя нет.

Хватит «посмотрим».

Хватит «может быть».

Хватит — врать.

Пора — жить.

По-настоящему.

Одной жизнью.

С одним человеком.

С самим собой.

Допиваю кофе.

Встаю.

Иду — работать.

Потому что — понедельник.

Потому что — ресторан.

Потому что — жизнь продолжается.

Даже когда ты — идиот.

Даже когда у тебя — четыре жены.

Даже когда белый медведь — молчит.

Но — улыбается.

Понедельник.

Москва.

Город, который никогда не спит — потому что ему некогда. Потому что если ты спишь в Москве — ты уже проиграл. Ты отстал. Ты выпал из обоймы. Пока ты видел сны про белых медведей — кто-то открыл стартап, закрыл стартап, обанкротился, поднялся и снова открыл стартап.

Москва не ждёт.

Москва — город роботов.

Только роботы здесь — из мяса и костей. Ходят по улицам с лицами, на которых написано: «Не трогай меня, я занят, я важный, у меня дедлайн вчера».

Выхожу из дома на Остоженке.

Восемь тридцать. Самый час пик. Самое пекло. Самый ад — московский, автомобильный, беспощадный.

BMW стоит во дворе — чёрный, злой, готовый к бою. Но я знаю: бой будет неравным. Я против девяти миллионов. Девять миллионов — против меня. И все мы — против здравого смысла.