Книга Четыре дороги домой, страница 77 – Лебрута алей Ла

Глаза серые. Светлые. Как карельское небо зимой. Как лёд на озере. Холодные, но не злые. Просто — видят. Всё видят. Всегда видели.

Смотрит на меня.

Через снег, через расстояние, через стекло машины.

Улыбается.

Чуть-чуть. Уголками губ.

Не удивлена. Не обрадована. Просто — знала. Что приеду. Сегодня. Сейчас. В этот час.

Выхожу.

Холод бьёт. Минус тридцать. Воздух режет лицо, как бритва.

Иду к ней. Медленно. Снег скрипит под ногами — громко, в тишине деревни, как выстрелы.

Подхожу.

Стою у порога. Смотрю на неё. Молчу.

Она смотрит на меня. Тоже молчит.

Долго.

Потом говорит. Тихо. На карельском. Потом переводит:

— Terve, Karkhu. Здравствуй, Медведь.

— Здравствуй, Айно.

— Долго ехал.

— Долго.

— Метель была?

— Была.

— Видел её?

Пауза.

— Кого?

— Ты знаешь кого. Мать. Хозяйку. Ту, что под землёй и в земле. Видел?

Как она знает?

— Видел. Во сне.

— Сны здесь — не сны. Сны здесь — дорога. Ты шёл по ней. Дошёл. Молодец. Заходи. Холодно.

Отступает. Пропускает.

Захожу.

Внутри — как в прошлом.

Печь русская. Огромная. Глиняная, побеленная. Горит — жарко, ровно. Полати над печью. Лавки вдоль стен. Стол посреди. Простой, деревянный, скоблёный.

Травы под потолком — связки. Сухие. Зверобой, душица, мята, чабрец, ещё десяток, которых не знаю названия. Пахнет лесом, дымом, чем-то древним.

Иконы в углу. Старые. Потемневшие. Не православные — карельские. Святые с финскими именами. Кресты — не четырёхконечные, восьмиконечные. Вера смешанная, как кровь здесь — карельская, русская, финская, саамская. Всё вместе. Всё одно.

На стенах — рога. Лосиные. Оленьи. Медвежья шкура на полу. Когти, зубы в берестяных коробках на полке.

— Сядь, — говорит Айно. — Греться будешь.

Сажусь на лавку у стола.

Она колдует у печки. Достаёт чугунок. Наливает в миску.

— Калитки поешь. Пироги. Я пекла. Знала, что приедешь.

— Откуда?

— Руны сказали. Бросала утром. Выпали три: дорога, медведь, дом. Значит — едешь.

Ставит передо мной. Калитки — карельские пирожки. Ржаное тесто, начинка из каши или картошки. Горячие. Пахнут маслом и домом.

Ем. Голодный. Не ел со вчера. Или с позавчера. Время размылось.

Вкусно. По-простому. По-настоящему.

Айно садится напротив. Смотрит. Не ест. Просто смотрит.

— Ты изменился, — говорит.

— Я?

— Да. Лицо другое. Глаза другие. Ты был — закрытый. Теперь — открытый. Что-то случилось.

— Ничего.

— Не ври. Я вижу. Ты встретил её. Мать-землю. Она показала. Правду. Ты увидел себя. Каким есть. Без масок. Без лжи. Страшно было?

Молчу.

— Страшно, — киваю. — Очень.

— И что ты увидел?

— Что я... не целый. Разорванный. На части. На четыре. Нет — на пять. Пятая — я сам. Который потерялся.

— А ты думал — целый?

— Я думал — справляюсь. Думал — всем хватает. Всем хорошо.

— Хватает крошек. Это не хорошо. Это — выживание.

— Ты тоже так думаешь?

Она улыбается. Грустно:

— Я всегда так думала. Просто не говорила. Не моё дело — говорить. Моё дело — принимать. Ты приходишь — я здесь. Ты уходишь — я здесь. Я не держу. Не требую. Я — как земля. Что дают — беру. Не дают — не прошу.

— Но ты... ты же знала. С самого начала. Что я не дух. Не Карху. Что я — обычный человек. С женой. С жизнью в Москве. Ты знала — и молчала.

— Знала.

— Почему?

Встаёт. Подходит к окну. Смотрит на лес.

— Потому что мне нужен был не ты. Мне нужен был — Карху. Медведь. Дух. Кто-то, кто не человек. Кто приходит из леса и уходит в лес. Кто не врёт, потому что духи не врут. Они просто — есть. Или нет. Ты пришёл. Назвал себя Карху. Я поверила. Или сделала вид, что поверила. Мне так — удобнее. Легче. Ты — не требуешь. Не просишь. Не обещаешь. Приходишь — хорошо. Уходишь — тоже хорошо. Это — свобода. Настоящая. Без обязательств. Без вины.