Книга Четыре дороги домой, страница 82 – Лебрута алей Ла

— Ты... ты останешься? Со мной?

— А куда я денусь? — усмехается медведь. — Я же сказал: ты меня вытащил. Из подсознания. На свет божий. Теперь я тут. Навсегда. Буду сидеть в углу твоего мозга и комментировать твои решения. Иногда подсказывать. Иногда ржать. Иногда жрать калитки. Ты не против?

— Нет, — улыбаюсь. Впервые за много дней. — Не против.

— Вот и славно. Кстати, у тебя ещё есть еда? А то я снова голодный.

— Ты только что ел.

— Это было три минуты назад. Я же говорил: метаболизм.

Достаю из рюкзака яблоко. Кидаю ему. Он ловит пастью. Хрустит довольно.

Граница.

Знак: «Ленинградская область».

Пересекаем.

Лес — не меняется. Но что-то меняется. Воздух? Свет? Ощущение?

Реальность возвращается. Медленно. Осторожно. Как будто проверяет, готовы ли мы.

Медведь смотрит в окно. Задумчиво:

— Знаешь, Гоги, последнее. Самое важное. Ты едешь в Москву — инсценировать смерть. Умный план. Радикальный. Освободит всех. Но есть нюанс: ты не умрёшь. Ты просто исчезнешь. Для Лии, для Марины, для Айно. Для всех, кроме Этери. Исчезнешь, как призрак, как сон, как всё, что было, но больше нет. И они будут жить. Со своей болью, со своей потерей. Будут плакать, страдать, вспоминать. Потом — забывать. Потихоньку. По кусочку. Пока не останется только тень. А ты будешь жить. В Тбилиси. С Этери. С сыном. И иногда — ночью, когда не спится — будешь думать о них. О трёх женщинах, которые считают тебя мёртвым. И тебе будет больно. Очень больно. Но ты выдержишь. Потому что это цена. Цена свободы. Цена честности. Цена выбора. Ты готов платить?

Молчу. Долго. Потом:

— Да.

— Тогда поехали, — говорит медведь. — В Москву. К концу. К началу. К тому, что должно случиться.

И мы едем.

По дороге, которая стала обычной. Без указателей на Рагнарёк. Без Бабы-яги с пирожками. Просто — асфальт, лес, снег.

Но медведь остался. Сидит рядом. Жуёт яблоко. Мой психоаналитик. Мой друг. Моя совесть, материализовавшаяся в бурого зверя весом в триста килограмм.

И мне — спокойно.

Впервые за двадцать лет.

Спокойно.

Потому что я знаю, что делать.

Потому что я выбрал.

Потому что я еду домой.

Не в Москву.

Домой.

В Тбилиси.

К Этери.

К сыну.

К себе.

Аэропорт Шота Руставели.

Тбилиси встречает теплом — не температурным, тут плюс пять, в Москве было минус двадцать, но другим теплом. Воздух пахнет иначе. Не выхлопами и бетоном. Пахнет горами, хвоей, чем-то древним, что въелось в камни этого города за две тысячи лет.

Выхожу из самолёта — трап, не рукав, старый советский аэропорт, маленький, уютный, домашний. Ступаю на асфальт — и ноги подкашиваются. Не от усталости. От того, что земля под ногами — моя. Родная. Грузинская. Та, что помнит меня маленьким, босоногим, бегающим по двору бабушкиного дома.

Паспорт новый. Имя другое. Гиоргий Чиковани. Не Джапаридзе. Документы стоили состояние, но сделаны идеально. Печати настоящие. Биометрия правильная. Фотография — я, только с короткой стрижкой, без бороды, в очках. Другой человек. Новый.

Иду к терминалу. Медведь шагает рядом. Невидимый для всех, кроме меня. Огромный, мохнатый, жуёт хинкали прямо на ходу.

— Откуда у тебя хинкали? Мы только приземлились!

— Я медведь-призрак, — отвечает с набитым ртом. — Могу материализовать еду. Хочешь? Нет? Ну и зря, тут мясо офигенное. Грузины умеют готовить, не то что в твоём московском ресторане. Не обижайся, но твоё харчо было так себе. Четыре балла из десяти. И это я добрый.