Книга Четыре дороги домой, страница 84 – Лебрута алей Ла

Выхожу из терминала. Такси. Старый «Мерседес», жёлтый, с трещиной на лобовом.

Водитель — дед лет семидесяти, в кепке:

— Куда, биче?

— Дигоми. Окраина.

— Окраина? Зачем так далеко? Там же ничего нет, только хрущёвки и бабушки на скамейках.

— Там мой дом.

Дед смотрит внимательно:

— Долго не был?

— Очень.

— Далеко уехал?

— Москва.

— А-а-а, Москва, — кивает. — Там все грузины уезжают. Деньги делать. Забывают дорогу домой. Ты не забыл?

— Нет. Просто откладывал. Теперь вернулся.

— Вовремя. Дом не ждёт вечно.

Едем. Тбилиси за окном — как открытка, которую разворачиваешь медленно, наслаждаясь каждым сантиметром. Старый город с узкими улочками и резными балконами. Проспект Руставели — широкий, зелёный даже зимой, платаны без листьев тянутся к небу, как молящиеся руки. Площадь Свободы — памятник Георгию Победоносцу на коне, золотой, сияющий.

Медведь высунул морду в окно. Нюхает воздух:

— Пахнет хлебом! И вином! И горами! И свободой! Мне нравится этот город! Почему ты вообще уезжал?

— Потому что был молодым и глупым. Думал, в Москве жизнь лучше.

— Ну и как? Лучше?

— По-другому.

— Дипломатичный ответ. Я бы сказал — хуже. Ты там потерял себя. А здесь, может, найдёшь. Если Этери не убьёт.

Дигоми. Окраина. Тише, старше, проще. Девятиэтажки советские, серые, но живые. Балконы застеклены, цветы в горшках, бельё сушится. Дети играют во дворе — кричат, смеются, гоняют мяч, несмотря на январь.

— Вот тут, — показываю.

Дом знакомый. Девятиэтажка. Пятый этаж. Квартира пятьдесят три.

Плачу деду. Он даёт сдачу:

— Гамарджоба, биче. С возвращением домой.

— Мадлоба.

Выхожу. Медведь вылезает следом, отряхивается:

— Ну что, готов?

— Нет.

— Отлично! Лучше всего делать важные вещи неподготовленным. Так искреннее получается. Иди. Поднимайся. Звони в дверь. Смотри, как у неё челюсть отвиснет. Это будет эпично! Жаль, у меня нет попкорна.

— Ты невозможен.

— Спасибо. Я стараюсь.

Иду к подъезду. Домофон не работает. Толкаю дверь — открыта. Заходу.

Подъезд пахнет сыростью, кошками, борщом. Стены зелёные до половины, дальше серые. Лифт не работает. Табличка: «На ремонте». Дата стёрлась.

Иду пешком. Пять этажей. Медведь топает рядом:

— Знаешь, я тут подумал. А вдруг она уже с другим? Прошло время, она красивая, одинокая, с ребёнком. Мужики наверняка вились.

— Заткнись.

— Просто говорю. Готовься морально. Вдруг откроет дверь какой-нибудь Зураб. Накачанный. С золотой цепью. Скажет: «Ты кто такой? Это моя женщина теперь». Что будешь делать? Драться? Ты же интеллигент. Ресторатор. Ты умеешь готовить харчо, а не драться.

— Я тебя сейчас ударю.

— Не можешь. Я нематериален. А жаль. Мне бы понравилось.

Пятый этаж. Три двери. Пятьдесят один. Пятьдесят два. Пятьдесят три.

Останавливаюсь. Сердце колотится. Руки потеют. Дышу глубоко.

— Всё, — говорит медведь торжественно. — Момент истины. Сейчас ты либо герой, либо идиот. Третьего не дано. Жми кнопку. Давай. Три. Два. Один. Жми!

Жму звонок.

Длинный. Резкий.

Внутри — тишина.

Потом — шаги. Лёгкие. Быстрые. Детские.

Голос:

— Мама! Кто-то пришёл!

Сын.

Сердце останавливается.

Голос Этери — дальше, из глубины квартиры:

— Открой, посмотри сначала в глазок!

Тишина. Он смотрит.

Я стою. Перед дверью. Смотрю прямо в глазок. Чтобы видел лицо. Глаза. Папу.

Долгая тишина.