Книга Четыре дороги домой, страница 86 – Лебрута алей Ла

Не ресторан — кафе. На двадцать мест. В Старом городе, на улочке, которую туристы не знают, но местные любят. Называю «У Гиоргия». Просто. Без пафоса.

Готовлю сам. Харчо, хинкали, хачапури, лобио, чихиртма. Всё, что бабушка учила. Всё, что забыл в Москве. Вспоминаю. По крупицам. По вкусу. По запаху.

Этери помогает. Встречает гостей, разносит блюда, улыбается. Говорит:

— Ты готовишь лучше, чем в Москве.

— Почему?

— Потому что здесь ты готовишь для людей, которых любишь. Там готовил для людей, которые платят. Это разное.

Она права.

Кафе не приносит больших денег. Но хватает. На жизнь. На счастье. На то, чтобы сын ходил в хорошую школу, носил новые кроссовки, не знал слова «нет», когда просит мороженое.

Медведь иногда заглядывает. Садится в углу. Невидимый. Жуёт хачапури:

— Знаешь, а у тебя тут неплохо получается. Атмосфера. Уют. Люди улыбаются. В московском ресторане все были как на работе. Здесь — как дома. Прогресс!

— Спасибо за экспертное мнение.

— Всегда пожалуйста. Я теперь твой личный критик. Бесплатный. И мохнатый.

Сын ходит в школу.

Я провожаю. Каждое утро. Беру за руку, иду пешком — двадцать минут через Старый город, мимо церквей, мимо балконов, увитых виноградом, мимо бабушек, которые сидят на скамейках и судачат о соседях.

— Пап, а можно сегодня не в школу?

— Нельзя.

— Ну пожалуйста!

— Нет. Учиться надо.

— А зачем?

— Чтобы умным быть.

— А ты умный?

— Не очень. Поэтому учись лучше меня.

Он хихикает. Прыгает по лужам. Рассказывает про друзей, про учительницу, про то, как Нико ударил Гиго, а Гиго заплакал, а учительница поставила Нико в угол.

Я слушаю. Киваю. Не перебиваю. Просто — слушаю.

Раньше не слушал. Не было времени. Четыре жизни, четыре телефона, четыре роли — когда тут слушать?

Теперь — время есть. Целая жизнь. Одна. Но целая.

После школы забираю. Сын выбегает — довольный, растрёпанный, с рюкзаком наперевес:

— Пап! Мне пятёрку поставили! За математику!

— Молодец!

— А можно мороженое?

— Можно.

Идём в кафе-мороженое. Старое, советское, с железными стульями и бабушкой за прилавком. Заказываем два рожка — ему шоколадное, мне пломбир.

Сидим на лавочке. У реки Куры. Смотрим, как вода течёт — медленно, лениво, как время, которое больше не торопится.

— Пап, а ты счастливый?

— Очень.

— Почему?

— Потому что я с тобой. И с мамой. Дома.

— А в Москве ты был несчастливый?

— Там я был... другим. Не собой.

— А кем?

— Кем-то, кто хотел всем нравиться. И забыл, как быть собой.

Он думает. Облизывает мороженое:

— А я всегда себе нравлюсь.

— Вот и правильно. Не теряй это.

Вечера — дома.

Втроём. Ужин за столом — не перед телевизором, не с телефонами в руках. Просто — вместе. Едим, разговариваем, смеёмся.

Этери рассказывает про работу — она преподаёт грузинскую литературу в университете. Про студентов, которые не читают книги, но приходят на лекции, потому что она умеет рассказывать так, что даже средневековые поэмы звучат как приключения.

Сын рассказывает про школу — подробно, с деталями, с именами всех двадцати пяти одноклассников, которых я уже знаю наизусть.

Я рассказываю про кафе — про гостей, про смешные заказы, про старика, который приходит каждый день и заказывает одно и то же: харчо и хачапури, потому что это то, что готовила его покойная жена.