Книга Четыре дороги домой, страница 85 – Лебрута алей Ла

Потом — крик:

— МАМА! МАМА! ЭТО ПАПА! ПАПА ПРИШЁЛ!

Медведь хихикает:

— О, началось! Сейчас будет драма! Слёзы! Объятия! Может, даже подзатыльник! Это лучше сериала!

Звук бегущих ног. Двух пар.

Дверь распахивается.

Сын стоит. В пижаме. Волосы растрёпаны. Глаза огромные. Смотрит. Не верит.

За ним — Этери.

Замирает. Белеет. Рука к горлу.

— Гиоргико?

— Я вернулся, — говорю. Голос хриплый.

— Но... ты умер... Лия звонила... говорила...

— Не умер. Я здесь. Живой. Вернулся домой. Навсегда.

Секунда молчания.

Сын срывается. Летит на меня — как снаряд, как маленькая ракета.

— ПАПА!

Ловлю. Поднимаю. Он обхватывает ноги вокруг талии, руки вокруг шеи, лицо зарывает в плечо. Плачет. Громко. От счастья.

— Тихо, сынок, тихо. Я здесь. Больше никуда не уйду.

Этери стоит. Смотрит. Слёзы текут. Медленно. Как будто время замедлилось.

Делаю шаг к ней. Сына на руках. Протягиваю руку:

— Этери...

Она качает головой:

— Ты умер. Мне звонили. Говорили, что ты умер.

— Я инсценировал. Чтобы освободить всех. Всех, кроме тебя. Потому что ты — мой дом. Ты — моя правда. Здесь я — настоящий. С тобой. Если ты простишь. Если примешь.

Она смотрит. Долго. Ищет ложь в глазах.

Находит правду.

Делает шаг. Ещё один. Подходит. Дотрагивается до щеки:

— Ты здесь? Живой?

— Живой.

— Навсегда?

— Навсегда.

Она ломается. Падает на меня. Плачет. Смеётся. Обхватывает руками — меня и сына одновременно.

Мы стоим в коридоре. На пятом этаже. Старой девятиэтажки. Обнимаемся. Плачем. Втроём.

Медведь сидит в углу. Вытирает глаз лапой:

— Чёрт. Опять пыль. Или лук кто-то режет. Определённо лук. Я не плачу. Медведи не плачут. Мы суровые.

Мимо проходит соседка. Старая. В халате. Останавливается:

— Этери, всё хорошо?

Этери поднимает голову. Улыбается сквозь слёзы:

— Да. Всё отлично. Муж вернулся.

— А он не умер?

— Не умер. Ошибка была.

— А-а, ну слава Богу. Заходите, чего в коридоре стоите.

Соседка уходит. Медведь комментирует:

— Вот это я понимаю — грузинское гостеприимство! Мужик из мёртвых воскрес, а ей хоть бы что. «Заходите, не стойте». Мне нравится этот народ!

Этери смотрит на меня. Серьёзно:

— Ты мне всё расскажешь. Всю правду. Без единой лжи.

— Всю, — обещаю. — Каждое слово.

— Хорошо. Заходи. Чай будем пить. Длинный разговор будет. Очень длинный.

— Я готов.

Захожу. В квартиру. В дом. В жизнь, которая начинается сейчас.

Медведь идёт следом, бормочет:

— Чай! Отлично! А калитки будут? Или хачапури? Я голодный! Воскрешения — это энергозатратно! Мне нужна еда!

Дверь закрывается за нами.

Снаружи — Тбилиси, горы, прошлое.

Внутри — дом, семья, будущее.

Я — дома.

Наконец-то.

Два года.

Семьсот тридцать дней.

Каждый — с ними. С Этери. С сыном. Здесь. Дома.

Первое утро начинается с того, что сын забирается в кровать — в пять утра, холодными пятками упирается мне в живот:

— Пап, ты правда вернулся?

— Правда.

— Навсегда?

— Навсегда.

— А в Москву не уедешь?

— Не уеду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он сопит довольно, устраивается между мной и Этери, засыпает снова. Этери открывает один глаз, улыбается, шепчет:

— Привыкай. Он теперь каждое утро будет проверять.

И он проверяет. Каждое утро. Месяц. Два. Три. Забирается в кровать, трогает меня, убеждается — не сон, не призрак, папа здесь.

Потом перестаёт. Привыкает. Верит.

Я открываю маленькое кафе.