Книга Четыре дороги домой, страница 93 – Лебрута алей Ла

— И в моей.

— Ты не жалеешь? Ни разу? О том, что оставил?

— Ни секунды. Я жалею только об одном — что не сделал это раньше. Что потратил двадцать лет на ложь. Когда мог потратить их на правду. На вас.

— Но ты здесь теперь. Это главное.

— Здесь. И никуда не уйду.

Январь четвёртого года.

Утро. Обычное. Просыпаюсь. Этери рядом. Сын ещё спит. Встаю тихо. Иду на кухню.

Завариваю кофе. Смотрю в окно. Тбилиси просыпается. Город шумит негромко — машины, голоса, колокола.

На холодильнике — рисунок сына. «Моя семья». Три года висит. Цвета выцвели. Бумага пожелтела. Но висит.

Я стою. Смотрю. Думаю:

Двадцать лет я искал себя. В четырёх жизнях. В четырёх домах. В четырёх ролях.

Не нашёл.

Нашёл, когда перестал искать. Когда остановился. Выбрал одно. Остался.

Теперь я знаю, кто я.

Не ресторатор. Не бизнесмен. Не Карху.

Я — отец. Муж. Человек, который нашёл дом.

И это — достаточно.

Этого — хватает.

Впервые в жизни — хватает.

Сын выходит на кухню. Растрёпанный. Сонный:

— Доброе утро, пап.

— Доброе утро, сынок.

— Ты чего стоишь?

— Думаю.

— О чём?

— О том, как мне повезло. Что ты у меня есть. И мама. И этот дом. И эта жизнь.

Он подходит. Обнимает:

— Мне тоже повезло. Что ты вернулся.

— Я не вернулся. Я пришёл домой. Это разное.

— Не понял.

— Поймёшь. Когда вырастешь.

Этери выходит. Видит нас. Улыбается:

— Мои мальчики.

Мы завтракаем. Втроём. За столом. Не спеша. Разговариваем. Смеёмся.

Это простое счастье. Обычное. Негромкое.

Но настоящее.

И это — всё, что нужно.

За окном восходит солнце.

Новый день начинается.

Я — дома.

Навсегда.

Март третьего года.

Сын приносит из школы рисунок. Мятый. В пятнах от красок. Разворачивает на столе:

— Смотри, пап.

Три фигурки. Большая, средняя, маленькая. Держатся за руки. Над ними — солнце. Под ними — трава, нарисованная зелёными каракулями. Сверху — корявыми буквами: «Моя семья».

— Красиво, — говорю. Голос садится.

— Учительница сказала — повесить на холодильник. Чтобы все видели.

Вешаю. Магнитиком. Рядом с его фотографиями, с рецептами Этери, с напоминаниями о покупках.

Стою. Смотрю на рисунок. Три фигурки. Держатся за руки.

Этери подходит. Обнимает сзади:

— Всё хорошо?

— Да. Просто... он нарисовал нас. Впервые. За три года. Впервые я вижу, как он видит нас. Вместе.

— А ты думал по-другому?

— Я боялся. Что он помнит. Те годы, когда я уезжал. Когда исчезал на месяцы. Когда он плакал в аэропорту.

— Он помнит. Конечно, помнит. Дети всё помнят. Но память — странная вещь. Плохое забывается. Хорошее остаётся. Он помнит не твои отъезды. Он помнит твои возвращения. Помнит, что ты всегда возвращался. И теперь помнит, что ты здесь. Каждый день. Это важнее.

Целую её в висок. Долго держу. Чувствую, как дыхание выравнивается, как напряжение уходит из плеч.

Медведь сидит на диване. Жуёт бублик:

— Видишь? Дети прощают. Всегда прощают. Если видят, что ты стараешься. Ты старался. Три года. Каждый день. Он это чувствует.

— Спасибо.

— Не благодари. Я просто констатирую факты. Кстати, у вас ещё бублики есть? Или я последний доел?

Апрель.

Кафе полно. Весна в Тбилиси — сезон туристов. Приезжают со всего мира. Китайцы, американцы, европейцы. Фотографируют каждый угол, каждое блюдо.

Одна пара — немцы, пожилые, лет шестидесяти — заказывает харчо. Пробуют. Женщина закрывает глаза: