Книга Не кошерно, страница 27 – Лебрута алей Ла

Ждёт.

Четыре часа.

Звонит Женя.

— Рита! Ты как?

— Не знаю.

— Что значит — не знаю?

— Давид здесь.

— Что?!

— Сидит за дверью. Четыре часа.

— Четыре часа?!

— Да.

— И ты не открываешь?

— Нет.

— Почему?!

— Потому что он исчез на две недели.

— Но он вернулся!

— И что?

— Рита, мужчины не сидят под дверью четыре часа. Они уходят через десять минут. Максимум.

— Может, у него больше терпения.

— Или он правда тебя любит.

— Или хочет чего-то.

— Чего? Секса? За сексом четыре часа не сидят. За сексом идут в бар.

— Женя...

— Рита, открой дверь. Хотя бы посмотри на него. Он что, урод? Страшный? Противный?

— Нет.

— Тогда открой!

— Не могу.

— Почему?!

— Боюсь.

— Чего?

— Что если открою — всё начнётся сначала. И я снова... снова...

— Влюбишься?

— Разобьюсь.

Женя молчит.

— Рита, — говорит мягко, — ты уже разбилась. Две недели назад. Хуже не будет. А лучше — может.

— Ты не знаешь.

— Не знаю. Но он сидит. Это что-то значит.

Пять часов.

За окном темнеет.

Он — там.

Пять часов.

Я подхожу к двери.

— Давид.

— Да?

— Ты голодный?

— Немного.

— Хочешь, закажу тебе еду?

— Не надо.

— Пять часов без еды.

— Переживу.

— Ты упрямый.

— Я влюблённый. Это хуже.

Молчу.

— Рита?

— Да?

— Я посижу ещё. Сколько нужно.

— Зачем?

— Потому что ты этого стоишь.

Шесть часов.

Совсем темно.

Соседка — Любовь Михайловна — возвращается с работы.

Слышу её голос:

— Молодой человек, вы тут сидите весь день?

— Да.

— Зачем?

— Жду.

— Кого?

— Женщину, которую люблю.

Пауза.

— Она знает?

— Теперь — да.

— И не открывает?

— Пока — нет.

— Терпеливый.

— Приходится.

— Удачи вам.

— Спасибо.

Дверь соседки хлопает.

Сижу на полу.

Спиной к двери.

Он — с той стороны.

Тоже спиной.

Чувствую.

Два человека.

Одна дверь.

Шесть часов.

— Давид.

— Да?

— Почему ты не ушёл?

— Потому что уже уходил. Один раз. Не по своей воле — но ушёл. И видел, что это с тобой сделало. Не хочу повторять.

— А если я не открою?

— Тогда приду завтра. И послезавтра. И каждый день.

— Я могу вызвать полицию.

— Можешь. Но не вызовешь.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты сидишь у двери. Уже шесть часов. Если бы хотела, чтобы я ушёл — ушла бы в другую комнату. Но ты здесь. Значит — хочешь быть рядом. Даже если пока — через дверь.

Молчу.

Он — прав.

Ненавижу, когда он прав.

Семь часов.

Встаю.

Ноги затекли.

Подхожу к двери.

Рука — на замке.

— Давид.

— Да?

— Если открою — это ничего не значит.

— Хорошо.

— Не значит, что простила.

— Понимаю.

— Не значит, что мы вместе.

— Принято.

— Не значит, что доверяю.

— Ясно.

— Я открываю только потому, что у тебя, наверное, уже всё тело затекло.

— Ценю заботу.

— Это не забота. Это... гуманизм.

— Конечно.

Щёлкает замок.

Дверь открывается.

Он сидит на полу.

В коридоре.

Смотрит на меня снизу вверх.

Глаза — усталые.

Лицо — небритое.

Синяк под глазом — жёлтый, заживающий.

Ссадина на скуле.

Он — не врал.

Его действительно...

— Привет, — говорит.

— Привет.

— Можно войти?

— Можно.

Он встаёт.

Тяжело — ноги затекли.

Входит.

Дверь закрывается.

Мы стоим в коридоре.

Смотрим друг на друга.

— Рита...

— Молчи.

— Но...

— Молчи. Пока — молчи.

Молчит.

Я смотрю на него.

На синяки.

На усталость.

На глаза — в которых что-то, чего раньше не было.

Или было — но я не замечала.

— Семь часов, — говорю.

— Семь.

— Ты сумасшедший.

— Возможно.

— Это ничего не меняет.