Книга Не кошерно, страница 29 – Лебрута алей Ла

— Господи, — выдыхает он. — Две недели без этого...

— Без чего?

— Без тебя.

Его губы — на моей шее. Там, где пульс. Он чувствует, как бешено колотится моё сердце — я знаю, что чувствует. Целует это место. Прикусывает. Зализывает.

Я запрокидываю голову.

Открываю ему горло.

Как жертва.

Как добыча, которая сдалась.

Его.

Бюстгальтер — исчезает. Я даже не понимаю, когда он успел расстегнуть. Магия. Колдовство. Или просто — практика.

Не хочу думать о практике.

Не хочу думать ни о чём.

Его ладони — накрывают мою грудь. Большие. Горячие. Мозолистые — откуда у банкирского сына мозоли? Неважно. Потом спрошу. Потом.

Его большие пальцы — на сосках. Круговые движения. Медленные. Дразнящие.

— Давид...

— М?

— Быстрее...

— Нет.

— Пожалуйста...

— Нет.

Он наклоняется. Берёт сосок в рот. Втягивает. Языком — вокруг, по кругу, снова и снова. Зубами — слегка, на грани.

У меня подкашиваются ноги.

Буквально.

Хватаюсь за его плечи, чтобы не упасть.

— Давид... я сейчас...

— Что — сейчас?

— Упаду...

— Не упадёшь. Я держу.

Держит. Одной рукой на моей пояснице. Другой — делает что-то такое с моей грудью, от чего я забываю собственное имя.

Он опускается на колени.

Прямо на кухне.

На холодном полу.

Передо мной.

Этот мужчина — наследник банковской империи, хозяин частного самолёта — стоит на коленях на моей кухне и смотрит на меня снизу вверх.

Его руки — на моих бёдрах. Пальцы — цепляют резинку штанов. Тянут вниз. Медленно. Мучительно медленно. Целует каждый сантиметр обнажающейся кожи. Бедро. Колено. Голень.

— Давид, я сейчас умру...

— Не умрёшь.

— Умру!

— Тогда умрёшь счастливой.

Штаны — на полу.

Он смотрит на мои трусики. Простые, хлопковые, даже не кружевные. Я не ждала гостей. Тем более — таких гостей.

— Красивая, — говорит он.

— Это обычные трусы...

— Я не про трусы.

Его пальцы — под резинкой. Тянет вниз. Я переступаю. И стою перед ним — голая. Полностью. На собственной кухне. В четыре часа дня. Свет из окна падает прямо на меня — никуда не спрятаться, ничего не скрыть.

Чайник наконец замолкает. Выкипел.

Гуччи давно сбежала.

Соседи — наверное, слышат.

Мне — плевать.

Он смотрит.

Долго.

Жадно.

Так, как смотрят на произведение искусства.

Или — на еду после голодовки.

— Идеальная, — говорит.

— Давид, пожалуйста...

— Моя.

И наклоняется.

Первое прикосновение его языка — я вскрикиваю.

Громко.

Пронзительно.

Хватаюсь за край стола — единственное, что держит меня вертикально.

Он не торопится. Он — издевается. Его язык — медленный, ленивый. Обводит. Дразнит. Касается — и отстраняется. Снова и снова.

— Господи... Господи... Давид...

Он не отвечает. Рот занят.

Его руки — на моих бёдрах. Удерживают. Не дают двигаться. Не дают ускорить. Не дают ничего — только принимать то, что он даёт.

А он даёт — по капле.

По крошке.

Сводит с ума.

Чашки летят на пол.

Я смахиваю их локтем — случайно. Или не случайно. Мне нужно за что-то держаться. Руки — скользят по столешнице.

Одна чашка — разбивается.

Звон.

Мне плевать.

Его язык делает что-то такое — быстрое, точное, безжалостное — и я вижу звёзды. Буквально. Яркие вспышки под закрытыми веками.

Когда я закрыла глаза?

Не помню.

Он добавляет палец. Один. Медленно. Входит — дюйм за дюймом. Изгибает внутри — находит то самое место.

Я кричу.

Добавляет второй.