Книга Не кошерно, страница 8 – Лебрута алей Ла

Мужчина — нет. Уже два года. До этого — Игорь, который ушёл к «попроще». До него — Андрей, который женился на другой. До него — Саша, который «не был готов». До него — никто важный. Случайные встречи, неудавшиеся свидания, первые поцелуи без вторых.

Мама говорит: «Ты слишком разборчива».

Женя говорит: «Ты слишком сложная».

Тётя Соня из Хайфы говорит: «Может, тебе в синагогу походить? Там мужчины приличные».

А я думаю: может, дело во мне?

Может, я — сломанная?

Может, у меня отсутствует какой-то важный орган? Тот, которым чувствуют любовь. Тот, которым выбирают партнёра. Тот, которым строят семью.

Может, я родилась без него.

И теперь — расплачиваюсь.

Гуччи просыпается. Смотрит на меня жёлтыми глазами.

— Знаешь, в чём моя проблема, Гуччи?

Молчит. Конечно.

— Моя проблема в том, что я всю жизнь делала всё правильно. Училась хорошо — красный диплом. Работала усердно — свой бизнес. Не пила, не курила, не спала с женатыми. Ну, почти. Один раз. В двадцать четыре. Профессор. Не считается.

Гуччи зевает.

— И что я имею? Пустую квартиру. Кошку. И три часа ночи с вопросом «и это — всё?».

Гуччи спрыгивает с кровати. Уходит.

Даже кошке неинтересны мои проблемы.

Встаю. Иду на кухню. Наливаю воду.

Смотрю в окно.

Москва — ночная, пустая, чужая.

Думаю: может, пора что-то изменить?

Но что? Как?

Бросить работу? Уехать? Начать заново?

Страшно.

Очень страшно.

Поэтому — не делаю ничего.

Возвращаюсь в кровать.

Лежу до утра.

Смотрю в потолок.

Сейчас.

Тбилиси. Утро.

Просыпаюсь от запаха кофе.

Давид — на балконе. В одних джинсах. Смотрит на город.

Солнце освещает его спину — широкую, мускулистую, покрытую шрамами.

Раньше не заметила — было темно.

Теперь вижу: шрамы везде. На лопатках. На рёбрах. На пояснице. Длинные, короткие, старые.

Откуда?

— Доброе утро, — говорит он, не поворачиваясь.

— Откуда ты знаешь, что я проснулась?

— Слышу, как ты дышишь.

— Это... странно.

— Это внимательность.

Он поворачивается. Протягивает мне чашку.

— Кофе. Турецкий. Нана варит.

Беру. Пью. Горький, крепкий, идеальный.

— Давид.

— Да?

— Шрамы. Откуда?

Молчит.

Думаю — не ответит.

Потом говорит:

— Бурная молодость.

— Насколько бурная?

— Достаточно, чтобы научиться драться.

— Ты дрался?

— Я много чего делал. До того, как отец взял меня в оборот.

— Например?

— Например — жил. По-настоящему. Без его планов и расписаний.

Пауза.

— А потом?

— Потом мама умерла. И отец решил, что теперь он будет решать за двоих. За себя — и за меня. Я перестал драться. Перестал жить. Стал хорошим сыном.

— И вчера — перестал?

— И вчера — начал заново.

Он смотрит на меня.

— Мы оба начали заново, Рита. Разве нет?

— Да.

— Тогда — давай начнём с завтрака. Нана приготовила хачапури. Много хачапури. Сказала — вы худые, надо кормить.

Смеюсь.

Первый раз за долго — искренне смеюсь.

Просыпаюсь от того, что Давид разговаривает по телефону.

Тихо. На балконе. Думает, что я сплю.

Не сплю.

Прислушиваюсь.

— ...нет, я не вернусь. Это окончательно.

Пауза.

— Мне плевать на контракт. Мне плевать на Вайсманов. Мне плевать на твою репутацию.

Пауза. Длиннее.

— Угрожай сколько хочешь. Я больше не боюсь.

Отключает.

Стоит на балконе. Смотрит на город.

Я вижу его спину — напряжённую, каменную.

Потом — он расслабляется. Выдыхает. Поворачивается.