Книга Не кошерно, страница 9 – Лебрута алей Ла

Видит, что я не сплю.

— Доброе утро.

— Отец?

— Отец.

— Что он сказал?

— Много чего. Угрозы, проклятия, обещания лишить наследства. Стандартный набор.

— Ты в порядке?

— Да. Впервые за долго — да.

Он садится на край кровати. Берёт мою руку.

— Рита, я должен тебе кое-что сказать.

Сердце сжимается.

Вот оно. Вот тот момент, когда он скажет: «Было весело, но...»

— Что?

— Мой отец... он не остановится. Он будет искать нас. Будет давить. Возможно — попытается навредить тебе. Твоей карьере. Твоей семье.

— Моя карьера уже мертва.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он смотрит на меня.

— Ты не боишься?

Думаю.

Боюсь ли я?

Да. Конечно, боюсь. Я боюсь всего — всю жизнь. Боюсь одиночества. Боюсь провала. Боюсь разочаровать маму. Боюсь не соответствовать. Боюсь быть «не кошерной».

Но сейчас — страх какой-то другой. Не парализующий. Живой.

— Боюсь, — говорю. — Но не настолько, чтобы сбежать.

— Уверена?

— Нет. Но всё равно — остаюсь.

Он улыбается.

— Ты странная.

— Я еврейка. Мы все странные. Пять тысяч лет странностей — это уже традиция.

Смеётся.

Целует меня.

И я думаю: чёрт, как же хорошо.

Завтрак у Наны. Опять гора еды.

Я уже не сопротивляюсь. Просто ем.

— Нана, можно вопрос?

— Спрашивай.

— Вы были замужем?

— Была. Сорок лет. Мой Гиви умер пять лет назад.

— Вы его любили?

— Конечно.

— Сразу? С первого взгляда?

Нана смеётся.

— С первого взгляда я хотела его убить. Он был наглый, громкий, самоуверенный. Пришёл к моему отцу и сказал: «Я женюсь на вашей дочери». Даже не спросил меня!

— И что было?

— Я сказала — никогда. Он сказал — посмотрим. Приходил каждый день. Приносил цветы. Пел под окном. Ужасно пел, кстати. Соседи жаловались.

— И вы сдались?

— Я не сдалась. Я... поняла.

— Что поняла?

— Что любовь — это не молния. Не взрыв. Это — выбор. Каждый день. Он выбирал меня — каждый день. И я однажды выбрала его. Вот и всё.

Смотрю на Давида.

Он ест хачапури. Не слушает — или делает вид.

Думаю: а я? Я готова выбирать — каждый день?

Не знаю.

Рано.

Слишком рано.

После завтрака — прогулка.

Давид ушёл в город — за новыми телефонами. Оба наших — мёртвые. Его — в мусорке в Москве. Мой — с треснутым экраном, выключенный, в сумке, работает, не хочу включать.

Я одна.

Сижу на балконе. Смотрю на горы.

Думаю.

Мысли — как бешеные блохи. Прыгают. Не поймать.

Мысль первая: я здесь.

В Грузии. С мужчиной, которого знаю четыре дня. Без работы, без денег (почти), без плана.

Это — моя жизнь?

Это — я?

Та самая Рита Гольдман, которая планировала всё на три месяца вперёд? Которая вела ежедневник? Которая никогда — никогда — не делала ничего спонтанного?

Это — я?

Мысль вторая: мама убьёт меня.

Буквально. Переедет в Грузию специально, чтобы убить.

Я не звонила ей четыре дня. Четыре дня! Это рекорд. Обычно — каждый вечер. «Рита, ты ела?» «Рита, ты спала?» «Рита, когда внуки?»

Она, наверное, уже обзвонила всех. Полицию. Морги. Больницы.

Она думает, что я мертва.

Или хуже — что я счастлива без её разрешения.

Для мамы это — одно и то же.

Мысль третья: бабушка бы не одобрила.

Бабушка Сара, царствие небесное, сейчас смотрит на меня сверху и качает головой.

«Рита, что ты делаешь? Живёшь с мужчиной без хупы! Без раввина! Без ктубы! Это — грех! Это — позор! Это — не кошерно!»

Прости, бабушка.