Книга Криминалист 6, страница 109 – Алим Тыналин

Поднес скальпель к правому нижнему углу, где красочный слой тоньше всего, край композиции, переход от краски к чистому холсту. Осторожно, под углом, снял тончайший фрагмент, меньше десятой дюйма в длину, полоска краски с подложкой грунтовки.

Перенес кончиком скальпеля в конверт. Подписал маркером: «Образец 1. Подлинник Рейна, „V. Rein 72“. Соскоб краски + грунтовка. Правый нижний угол.» Дата, инициалы.

Второй образец, другой холст, более ранний, «V. Rein 69». Тот же прием, тот же угол, та же точка. Конверт номер два.

Третий и четвертый, грунтовка с обратной стороны двух подрамников. Перевернул холсты задней стороной вверх.

Необработанный холст, натянутый на деревянные планки, с обратной стороны тонкий слой грунта, белый, матовый, нанесенный кистью. Скальпелем снял крошечные чешуйки грунтовки, сухие, ломкие и белые. Тоже в конверты, тоже подписал.

Пятый образец краска с палитры. Кадмиевый желтый, засохший горкой на краю деревянной поверхности.

Отколол кончиком скальпеля кусочек размером с булавочную головку. Этот образец не для сравнения с подделками, а для идентификации марки и партии, Чен по спектральному профилю определит производителя с точностью до года выпуска.

Шестой образец это масло. Я вернулся к полке, открыл банку с льняным маслом «Виндзор энд Ньютон», обмакнул полоску чистой хлопковой ткани, отрезанную от края перчатки, и сложил в конверт. Масло холодного отжима или горячего, рафинированное или нет, для Чена это разные вещества с разными спектрами, как для радиста разные частоты.

Закончив я подошел к окну, посмотрел на Гранд-стрит внизу. Грузовик «Мэк» проезжал, тяжело покачиваясь на булыжнике, пара пешеходов в пальто, продавец хот-догов с тележкой на углу Бродвея, пар поднимался над жаровней.

Потом обернулся и снова осмотрел студию. Некоторые наводят порядок перед смертью.

Например, военные перед суицидом иногда чистят оружие и раскладывают форму. Но это армейская привычка, и Рейн не военный.

Он художник. Художники, по статистике, оставляют мастерскую в том состоянии, в каком работали. Незаконченный холст на мольберте, открытые тюбики, грязные кисти.

Сейчас все наоборот. Кисти промыты, краски закрыты, чистый холст на мольберте, готовый к работе. Как будто он собирался утром начать новую картину. Или кто-то убрал за ним.

Я еще раз оглядел пустую бутылку «Уайлд Таркей» и упаковку «Секонала». Упаковка вскрыта по линии отрыва.

Человек в отчаянии рвет картон, ломает ногти, достает таблетки трясущимися руками. Здесь все сделано аккуратно, как будто распечатано рецептурное лекарство, утром перед завтраком.

Я убрал конверты в портфель, снял перчатки, сложил, убрал в карман. Прошелся по студии последний раз, медленно, по периметру, от двери к окнам и обратно.

Запоминал. Не улики, а атмосферу. Свет через грязные стекла, пыль в воздухе, холсты у стены, запах масла и скипидара.

Место, где человек работал одиннадцать лет, каждый день, без выходных. Место, пропитанное его привычками, его ритуалами, его порядком. И этот порядок не нарушен. Ничего не сдвинуто, не опрокинуто, не разбросано.

Вот только хозяин мертв. А студия выглядит так, как будто он вышел за хлебом и вернется через десять минут.

У двери я обернулся. Посмотрел на мольберт с чистым холстом. Загрунтованный, натянутый, ждущий первого мазка. Холст, предназначенный для картины, написать которую Рейну не дали.