Книга Цельсиус, страница 139 – Андрей Гуртовенко

— Костя, ты же сам видишь – пьеса написана под Кристину. Или у тебя в труппе полно бывших балерин? Посмотри, ведь это практически мюзикл, главная героиня там танцует с самой первой сцены, как только у нее внутри начинает играть музыка.

Хуторянский побагровел, словно раскусил секретную ампулу с краской, – от шеи, через двойной подбородок и обвисшие дряблые щеки к прогрессирующим залысинам. Типичная реакция то ли пойманного с поличным, то ли неожиданно столкнувшегося лицом к лицу со своей совестью.

— И не нужно на меня так смотреть. Сам знаешь, у Никиты легкая рука. У «Журавлева в небе» была номинация на «Золотую маску». И у «Музыки» тоже обязательно будет. Поэтому я не хочу отдавать его новую пьесу какой-то там Кристине.

— Оксаночка, – худрук подал наконец голос, и этот голос заметно дрожал, – но ведь невозможно разбрасываться такимипьесами. Ну? Давай попробуем что-нибудь сделать. Давай перепишем ее под тебя. Попросим Никиту уменьшить количество танцев…

— Костя, а ты ничего не забыл, нет? – Оксана покачала красивой головой. – Да у меня к премьере уже такого размера живот будет, что я не то что танцевать, я вообще на сцене только сидеть смогу.

В кабинете наступила тишина. Последний аргумент Оксаны, очевидно, весил больше, чем Хуторянский мог унести – все-таки возраст давал о себе знать.

— И вообще, – наконец проговорила Оксана примирительно, – может, пора отдохнуть немного от современных пьес? Ты уже давно из классики ничего не ставил. Вон хоть того же «Пигмалиона»…

Она кивнула на увешанную старыми афишами стену, и Хуторянский проследил за ее взглядом. Я последовал его примеру и повернул голову к афише, на которую указала ведущая актриса театра.

На выцветшем плакате помимо названия спектакля и фамилии режиссера-постановщика были фотографии исполнителей главных ролей – мужчины и женщины. Не успел я еще толком рассмотреть изображение актрисы, как неведомая сила внутри меня очнулась и заставила сосредоточиться на фотографии мужчины. Короткие светлые волосы, ямочка на подбородке и слегка удивленное выражение лица – левая бровь у мужчины была немного выше правой. Я опустил глаза и прочитал: Юрий Гайдук, и в тот же миг почувствовал, как глубоко во мне словно сдвинулись какие-то пласты, пришли в движение тектонические плиты, глаза защипало и к горлу подступил шершавый комок.

— Нет, Оксан. Какой же «Пигмалион» без Гайдука, что ты? Мы его уже больше двадцати лет не ставили. С тех самых пор, как Юра в Москву перебрался. Так и не сумев отогреть свою Снежную королеву.

Оксана ничего не ответила, а я вдруг понял: еще немного и сторонний наблюдатель в моей голове расплачется. И расплачется он от радости. Я сделал над собой усилие и подавил уже проступившие на ресницах чужие слезы.

— Ну не знаю, – наконец пожала плечами Оксана. – Тогда что-нибудь другое, не «Пигмалиона», это я так, к примеру сказала. В общем, что угодно, только не «Музыку».

В кабинете опять наступила тишина.

— Оксаночка…

— Ну что? Что – Оксаночка?

— Но что же я скажу Никите? – Хуторянский теперь чуть ли не блеял, жалобно и совершенно потерянно. – Ведь у него будет травма.

На этих его словах Оксана резко поднялась с дивана – мелькнули голые коленки – и вплотную подошла к сидящему в кресле режиссеру. Она плавным выверенным движением руки распустила длинные светлые волосы, тотчас скрывшие ее шею и округлые плечи. Затем опустилась на колени между ног худрука, положила полную ладонь ему на ширинку и сказала: