Книга Цельсиус, страница 53 – Андрей Гуртовенко

— Когда ты в последний раз разговаривал с мамой? – с ходу спросил меня Гриша.

— Это что – блиц? Ты задаешь вопрос коротко, я отвечаю необязательно коротко?

— Мама, оказывается, уже несколько дней в больнице, в гинекологическом отделении, – сказал Гриша. – Они там с отцом шифруются, я сам только сегодня узнал, совершенно случайно.

Вот так новости… Я сказал, что могу приехать в больницу прямо сейчас. Гриша продиктовал адрес и сказал, что сам он появится позже, к концу дня, и, если у меня нет планов на вечер, можно где-нибудь пересечься после больницы.

С мамой я разговаривал неделю назад, и она ни на что не жаловалась и уж тем более не говорила ни про какую больницу. Впрочем, она вообще никогда ни на что не жалуется. И ни в чем меня не упрекает, хотя могла бы, – например, в том, что мы слишком редко с ней видимся. Нет, я захожу время от времени к ней в библиотеку – это чуть ли не единственное место в городе, где вероятность столкнуться с отцом уходит в отрицательные значения, нарушая одновременно и математические законы, и здравый смысл. Хотя я мог бы, наверное, делать это чаще, мог бы приезжать к ней домой… Мог бы, если бы научился подгадывать, когда отец будет на смене, – только я так и не придумал, как мне это сделать. Не спрашивать ведь у мамы каждый раз: а отца сегодня дома точно не будет? Точно-точно?

И вот теперь она в больнице, и мое запоздалое чувство вины настолько же банально, насколько неисправимы и многочисленны неблагодарные сыновья – разве не об этом была моя пьеса «Журавлев в небе»?

Через час я был уже в клинике и, прорвавшись через грубость охраны с ее непонятно кем и с какой целью придуманным тихим часом, очутился в нужном мне отделении. И когда постучался и вошел к маме в палату, сразу же понял – дело плохо. В небольшой комнате с белыми стенами и потолком было всего две кровати, на одной из которых сидела мама. На другой же – сюрприз, сюрприз – расположился отец, и, судя по его заметно скисшему виду, именно его экстренно госпитализировали в гинекологическое отделение. Мама же, наоборот, выглядела спокойной и безмятежной, как и всегда, при моем появлении она с улыбкой поднялась с кровати и обняла меня. Отец хмуро кивнул мне и, как показалось, затосковал еще сильнее – видимо, от него не укрылось, как я, увидев его, замер и сделал непроизвольное движение назад, в коридор.

Следующие полчаса моего пребывания в палате ушли на доказательство двух довольно простых тезисов – во-первых, волноваться не о чем, мама здесь на обследовании, которое почти уже завершилось, и через день-два ее отпустят домой. И во-вторых, какой я молодец, что зашел ее навестить. И хотя волноваться совершенно не о чем, все равно – какой же я молодец. Отец, по обыкновению, сунулся с приготовленной для таких случаев ложкой дегтя («мог бы и навестить нас, не дожидаясь, пока мать положат в больницу»), но мед сегодня был слишком молод, вязок и густ, так что деготь почти сразу без следа утянуло на дно. Как водится, неудача отца не остановила, и когда я собрался уже уходить, он решил попробовать еще раз и шагнул следом за мной из палаты – «проводить», как он выразился. И в самом деле, мало ли что могло случиться со мной в больничных катакомбах; к тому же это ведь не первый раз, когда я не сумел отыскать правильный жизненный путь без его навязчивой помощи.