Книга Цельсиус, страница 85 – Андрей Гуртовенко

Я провалялся в кровати, наверное, целый час, но пробуждение так и осталось каким-то половинчатым и ватным, точь-в-точь как мое бесчувственное, словно только что вытащенное из ледяной воды тело. Вчерашний вечер в театре скрывался за толщей перистых облаков и не ко времени сгустившегося тумана. И даже хуже – в моей внезапно отказавшей памяти все смерзлось, срослось в огромный заиндевевший брус льда с пузырьковыми вкраплениями воспоминаний. Это ледяное массивное новообразование у меня внутри выглядело совершенно твердым, мысленепробиваемым кристаллом из холода и оцепенения, и было не совсем понятно, что со всем этим делать.

В поисках ответов я взял в руки телефон, но отсутствие пропущенных звонков и сообщений не сделало мое положение менее запутанным и непонятным. Поколебавшись, я все-таки встал и дошел до ванной, с тревогой взглянул на себя в зеркало – шрам был на месте – и на несколько минут залез под горячий душ, который, впрочем, не оправдал сегодня моих ожиданий.

День выдался солнечным и по питерским июньским меркам чуть ли не жарким – спасибо расщедрившемуся термометру за окном и его градусам Цельсия. Я оделся – как можно теплее, но при этом так, чтобы не выглядеть начинающим городским сумасшедшим, – и вышел из дома.

Пошатываясь, словно пьяный, я два часа бесцельно бродил по улицам и набережным каналов, но солнечные инъекции северного лета – как и положено разоблаченному плацебо – совершенно на меня не действовали. Вчерашний вечер по-прежнему оставался для меня ледяной застывшей массой – весь, кроме того единственного, чего я уже и так никогда не забуду, – поцелуя Жанны. Так что я все наматывал и наматывал круги по городу, по каким-то совсем уже незнакомым улицам, снова и снова оживляя в памяти вкус ее губ. Вспоминая неожиданное, как разряд тока, прикосновение подрагивающего, с мятным привкусом языка, свое изменившееся дыхание, свою навсегда изменившуюся жизнь. Возвращаясь снова и снова в тот самый момент, когда стремительная ледяная волна пронзила меня насквозь и я начал жадно глотать ее дыхание, захлебываясь чистым, дистиллированным счастьем.

Воспоминание о поцелуе было реалистичным и подробным, но вместе с тем каким-то незаконченным. Всякий раз оно ускользало от меня в самый последний момент, словно я упускал из виду что-то очень важное, что-то эфемерное и неуловимое, как облачко пара в неподвижный морозный день. Мои руки и ноги опять онемели, прямо как в сегодняшнем утоплении-сне, я мог поклясться, что слышу плеск черной воды в полынье, и каждое новое видение Жанны вспыхивало на экране внутреннего взгляда вымораживающими всполохами северного сияния. Мне нужна была помощь, пора уже было признаться себе в этом – мятный поцелуй самой красивой женщины в мире что-то во мне надломил, и одному мне с этим было не справиться.

Я остановился и попытался сориентироваться, насколько далеко забрел в своем прогрессирующем обморожении, но улицы отказались играть со мной в поддавки, превратив свои названия в топонимические шарады. Пришлось доставать телефон, открывать карту и ждать GPS-подсказок, после чего я, не раздумывая, вызвал такси.

Добравшись до дома, я первым делом отыскал загранпаспорт и провел несложные арифметические вычисления – от моей шенгенской визы оставалось еще четырнадцать дней, и один этот факт резко улучшил и кровоток в конечностях, и настроение. Когда замерзаешь, нужно хвататься за любую идею, особенно если ее, словно веревку в прорубь, из последних сил бросает тебе обледеневший рассудок. Я открыл ноутбук и поступил так, как нашептывал мне последние полчаса едва ворочающий языком внутренний голос, – попросил о помощи бесконечно далекое мальтийское солнце.