Книга Заставь меня согрешить, страница 111 – Джей Ти Джессинжер

Эй Джей наклоняется и берет меня за подбородок. Жаль, что мне нравится, когда он так делает, потому что сейчас я серьезно злюсь.

— Все было не так. Она была моей подругой.

Я ничего не говорю. Просто не свожу глаз с павлина. Мне кажется, он ухмыляется.

— Мне было пятнадцать, ангел. Она была почти на тридцать лет старше меня. И она была просто другом.

Я раздраженно хмурюсь и смотрю на него. Мой разум острее, чем когда-либо за последнюю неделю, и то, что он сказал, не имеет для меня никакого смысла.

— Что делал пятнадцатилетний ребенок рядом с японской проституткой средних лет?

Первое, что Эй Джей произносит, — это жесткое: — Я никогда не был ребенком. — Затем, словно сожалея о своем тоне, он добавляет более мягко: — И долгое время проститутки были моими единственными друзьями.

Я поражена. Как правильно ответить на эти два предложения?

Он вздыхает, отпускает мой подбородок и снова проводит рукой по волосам.

— Да. Я знаю, это звучит странно.

— Нет, вовсе нет! Это звучит вполне разумно, Эй Джей! Разве не все парни-подростки окружают себя проститутками? Я имею в виду, что из-за туфлей на шпильках они вряд ли попадут в футбольную команду, но я уверена, что они отлично умеют «играть»!

Наклонив голову, он пристально смотрит на меня, не обращая внимания на мою саркастическую реплику.

— Ты… ревнуешь?

Я краснею и опускаю взгляд на птичку в своей руке. Может быть, потому что в данный момент у меня нет сил увиливать от ответа, я говорю ему правду.

— Все эти девушки или женщины, которых ты называешь подругами, вероятно, знают о тебе гораздо больше, чем я когда-либо узнаю. Так что да, я ревную. Я так ревную, что если бы ты меня порезал, то увидел бы, что вся моя кровь зеленая.

Наступает момент напряженной тишины. Эй Джей наконец нарушает ее, решительно говоря: — Не стоит. Они все до единой мертвы.

Птица выпадает у меня из рук.

Я думаю о белых розах, которые он отправил на кладбище в Санкт-Петербурге. И о татуировке в виде цветка на его костяшках, о лепестках с двенадцатью инициалами всех, кого он «потерял». Я думаю о том, как Эй Джей сказал моему отцу, что у него есть пара козырей в рукаве и что, если Эрик когда-нибудь узнает, где я, и появится здесь, его больше никто не увидит. Я думаю о том, как Эй Джей сказал, что совершал ужасные, непростительные поступки.

Я вспоминаю, как ответила ему, что мне все равно.

Меня трясет. И кажется, меня сейчас стошнит. Когда я смотрю на него, он наблюдает за мной прищурившись.

— Что сейчас происходит у тебя в голове, Хлоя?

То, что происходит, — это хаос. Колокольчики интуиции звенят громко и настойчиво, преодолевая ленивое, успокаивающее нежелание признавать очевидное, и я слышу только звон и жужжание, неумолимый нарастающий шум, похожий на рой разъяренных пчел. Я сглатываю. Во рту пересохло.

— Ты ведь не из Лас-Вегаса, верно.

Это не вопрос. Эй Джей смотрит мне в глаза, и мне кажется, что это длится целую вечность. Я не уверена, что получу ответ, но потом он медленно качает головой.

Холод пробегает по моему телу, начиная от позвоночника и распространяясь наружу. Я не могу пошевелиться. Я едва могу дышать.

— А то, что твои родители домохозяйка и пастор, тоже было ложью?

Я ожидаю отрицания или молчания, но Эй Джей сразу же отвечает.