Книга Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка, страница 21 – Альма Смит

Зоя взяла коробку, но не понесла к мусорным пакетам.

— А почему? Это же ваша работа. Ваша память.

— Память о том, как предают мечты? Спасибо, не надо.

— Это память о том, что они у вас были, — неожиданно для себя настаивала Зоя. — У меня… не осталось даже этого. Я выбросила все свои студенческие работы. Теперь жалею.

Людмила Петровна посмотрела на нее долгим, оценивающим взглядом.

— Вы — странная женщина, Зоя Сергеевна. Вам предлагают ненавидеть меня по умолчанию, а вы берете сторону моих старых выкроек.

— Я не беру стороны. Я просто вижу… знакомую историю.

Хозяйка молча кивнула. Потом махнула рукой.

— Ладно. Отложите эту коробку. В угол. Решим позже.

Работа продолжилась. Следующей находкой стала папка с документами. Не банковскими, а личными. Свидетельство о расторжении брака. Судовские бумаги по разделу имущества. Людмила Петровна молча протянула руку, взяла папку, положила ее поверх фотографии с курсов. Ее лицо стало жестким.

— Вот это — точно выбросить нельзя, — сказала она. — Это нужно сжечь. Но пока не на чем.

Они добрались до дна кладовки, до старого чемодана. Он был пыльным, кожа на углах потрескалась. Людмила Петровна замерла, глядя на него, будто увидела призрак.

— Откройте, — приказала она, и в голосе прозвучала непрошенная дрожь.

Зоя расстегнула ржавые замки. Внутри, аккуратно сложенные, лежали мужские вещи. Дорогой, старомодный костюм, несколько рубашек, пара туфель. И на самом верху — серебряные запонки в виде львиных голов. Вещи отца Карины. Того, который ушел.

Людмила Петровна медленно поднялась, подошла, взяла одну запонку в ладонь. Держала так, смотря на холодный металл.

— Я все эти годы хранила. Дура. Думала, вернется. Потом думала — выброшу, когда совсем перестану чувствовать боль. Не дождалась. — Она сомкнула пальцы, потом резко швырнула запонку обратно в чемодан. Звякнуло. — Всё. Всё на выброс. Сегодня же. Чтобы духу не осталось.

В ее голосе звучала не боль, а ярость. Накопившаяся за двадцать лет. Зоя, не спрашивая, начала складывать вещи обратно и застегивать чемодан. Но Людмила Петровна внезапно положила руку ей на запястье. Хватка была холодной и цепкой.

— Нет. Стоп. Давайте… давайте сделаем по-другому.

Она вытащила из чемодана костюм, смяла его в комок со странным, почти сладострастным ожесточением. Потом порвала рубашку — старый лен поддался с сухим треском.

— Режьте, — сказала она Зое, указывая на ножницы в ящике с инструментами. — Помогите мне это уничтожить.

И Зоя, захваченная этой странной, ритуальной яростью, стала резать. Кусок за куском. Превращая дорогие когда-то вещи в лоскуты. Они молча уничтожали прошлое, которое не давало жить. Ни одно слово не было сказано, но в этом совместном разрушении было больше близости, чем в любом чаепитии.

Когда чемодан опустел, а на полу лежала куча тряпья, Людмила Петровна тяжело опустилась на табурет. Она дышала часто, и в глазах стояли не слезы, а чистая, изможденная пустота.

— Спасибо, — хрипло сказала она. — Я боялась это делать одна.

Потом, после паузы, добавила:

— Катя звонила мне вчера. После своего визита. Она в истерике. Говорит, что Марат что-то заподозрил. Что он заметил, как она нервничает. Спрашивал, не связано ли это с визитом к матери. Она соврала, конечно. Но она плохо врет.