Книга Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка, страница 23 – Альма Смит

— Он будет спрашивать про стресс, — тихо, будто про себя, сказала она. — А что я ему скажу? Что мой зять — моральный урод, а дочь боится его как огня? Или что я наняла в компаньонки его бывшую жену, и это мое лучшее решение за последние годы?

Зоя промолчала. Она смотрела, как пальцы Людмилы Петровны слегка дрожат. Эта железная женщина боялась. Не смерти, а слабости. Боялась, что врач обнаружит трещину в ее безупречной броне.

— Скажете, что переживаете за дочь, — предложила Зоя. — Это будет правдой.

— Правдой, — усмехнулась Людмила Петровна. — Какая роскошь — говорить врачу правду.

Ее вызвали. Она поднялась, выпрямив спину, и вошла в кабинет, не обернувшись. Зоя осталась ждать. В сумке у нее, как и договаривались, лежала папка с ее старыми чертежами. Она не решалась их достать здесь, под любопытными взглядами других ожидающих.

Через сорок минут Людмила Петровна вышла. Лицо ее было еще более непроницаемым, но в уголках губ залегли тонкие, жесткие складки.

— Что? — не удержалась Зоя.

— Ничего нового. Давление скачет, сосуды изношены, как и у всех в моем возрасте. Стресс исключить. Прописал новые таблетки, которые стоят как небольшой автомобиль. — Она положила рецепт в сумку. — Поедем. Я не хочу здесь больше находиться.

В машине (Людмила Петровна заказала такси бизнес-класса) она молчала, глядя в окно. Потом неожиданно сказала:

— Он спросил, есть ли у меня поддержка. Социальная сеть. Семья, друзья. Я сказала, что есть дочь. И что есть помощница. — Она повернула голову к Зое. — Он сказал: «Это хорошо. Одиночество убивает быстрее, чем холестерин». Забавно, правда?

Зоя не нашлась, что ответить. Она и сама была той самой «социальной сетью», одинокой точкой, связанной теперь с другой такой же точкой.

— Вы принесли? — спросила Людмила Петровна, кивнув на сумку.

— Да.

— Покажите. Дома. После чая.

Дома, после бесшумного ритуала чаепития в тех же грубых кружках, Зоя развернула папку. Она положила на стеклянную поверхность стола несколько листов. Студенческие проекты: «Библиотека в историческом центре», «Частный дом на склоне», «Перепланировка типовой квартиры». Чертежи были выполнены тушью и карандашом, линии — чуть дрожащие от старания, но полные смелых, для того времени, идей.

Людмила Петровна надела очки, пододвинула к себе листы. Она изучала их молча, методично, как изучала счета или медицинские заключения. Ее лицо не выражало ничего. Зоя сидела, сжав руки под столом, чувствуя себя голой и беззащитной. Это было хуже, чем любая критика Марата. Потому что это была оценка не жены, а человека.

— Вы любили это, — констатировала наконец Людмила Петровна, не поднимая глаз.

— Да.

— Чувствуется. Здесь, — она ткнула пальцем в план библиотеки, — видно, как вы продумывали свет. И здесь, на фасаде этого дома… это попытка вписать его в ландшафт, а не просто поставить коробку. У вас было видение.

Зоя почувствовала, как у нее перехватило горло. Никто не говорил ей таких слов о ее работе. Никогда. Марат в лучшем случае снисходительно похлопывал по плечу: «Милая, это мило, но твое дело — создать уют дома».

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что. Я не льщу. Я констатирую. Вы могли бы быть хорошим архитектором. Что случилось?

— Он случился, — коротко сказала Зоя. — Его амбиции были конкретнее. И требовали полной отдачи. Сначала — моей поддержки, потом — моего времени, потом — всей моей жизни.