Книга Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка, страница 20 – Альма Смит

— Я… я заехала на минуту, проверить, как ты, — пробормотала она.

— Со мной все в порядке. Благодаря помощи. Теперь, если не возражаешь, у нас дела.

Это было откровенное изгнание. Карина постояла еще мгновение, бросив на Зою быстрый, полный сложной смеси вины и страха взгляд, и ретировалась.

Когда дверь закрылась, напряженная тишина вернулась в комнату.

— Вот так, — без эмоций констатировала Людмила Петровна. — Дочка. Продукт моего воспитания и его денег. Боится своего мужа больше, чем любит мать. — Она поднялась, опираясь на трость. — На сегодня все, Зоя Сергеевна. До четверга.

Зоя молча собралась. На пороге она обернулась.

— Спасибо. За чай. И за… откровенность.

Людмила Петровна кивнула, уже глядя в окно.

— Не благодарите. Это был эгоизм. Мне тоже нужно было с кем-то поговорить. Хотя бы о погоде.

Зоя вышла. Спускаясь на такси, она думала не о Карине и ее страхе, а о той странной, новой связи, что возникла между ней и ее бывшей «тещей». Это не была дружба. Это был союз двух одиноких крепостей, ведущих молчаливую артиллерийскую дуэль с одним и тем же врагом. Тихий, неприметный сговор против общего диктатора.

Она смотрела на огни города и впервые за долгое время чувствовала не просто ярость или боль. Она чувствовала странное, осторожное любопытство. К завтрашнему дню. К следующему чаепитию. К тому, какие еще тайны хранятся за безупречными стенами квартиры на двадцатом этаже. И к тому, какую силу она сама сможет оттуда вынести.

Следующая рабочая среда началась с тишины, но иного качества. Не той, что висела между чужими людьми, а той, что наступает после сказанных вслух тяжелых слов. Людмила Петровна встретила Зою деловито, как обычно, но в ее взгляде не было прежней ледяной отстраненности. Была усталость и что-то похожее на смущение — редкая эмоция для этой женщины.

«Сегодня разберем кладовку», — сказала она, указывая тростью на узкую дверь в конце коридора. — «Там скопился хлам за последние… ну, за многие годы. Нужно всё выбросить. Критерий простой: если предмет не был использован или не вспоминался за последний год — на выброс».

Кладовка оказалась капсулой времени. Здесь, в пыльной полутьме, хранились не вещи, а слои жизни. Коробки с елочными игрушками советских времен. Старый чемодан на замках. Папки с вырезками из журналов по моде восьмидесятых. Детские рисунки Карины — лошадки, принцессы, подписанные корявым почерком: «Маме».

Зоя начала методично, под присмотром Людмилы Петровны, которая сидела на табурете в дверях, как страж. Первые коробки ушли легко — сломанный торшер, пустые рамки для фото, пачка пожелтевших газет.

— Стоп, — вдруг сказала Людмила Петровна, когда Зоя взяла в руки коробку с надписью «Курсы кройки и шитья, 1998». — Дайте сюда.

Она открыла крышку. Внутри лежали лоскуты дорогого, ныне вышедшего из моды, шелка, тетрадь с выкройками, и на самом дне — фотография. Группа женщин в платьях-футлярах, сшитых своими руками. В центре, с гордой осанкой, — молодая Людмила Петровна. Она держала в руках диплом «Лучший проект».

— Я хотела стать модельером, — тихо произнесла она, проводя пальцем по пожелтевшему изображению. — У меня был талант. И страсть. А потом родилась Катя. Потом муж сказал, что это «несерьезно», что нужно «нормально работать». Я пошла бухгалтером на завод. — Она отложила фотографию в сторону, не в коробку «на выброс», а на пол рядом с собой. — Выбросьте.