Книга Чужие в крепости. Обратный путь к себе, страница 28 – Альма Смит

Но Марьям дала мне «воду» — работу, покой, простые, но такие важные человеческие слова. А я… я нашла в себе силы «пустить корни» в этой новой, незнакомой почве. Научилась пить эту воду, тянуться к своему собственному солнцу.

Вечером того же дня я возвращалась домой и по дороге зашла в небольшой супермаркет у дома, чтобы купить йогурт и хлеб. Пока я стояла в молочном отделе, выбирая, я услышала за спиной сдавленный, неуверенный возглас:

— Айла?

Я обернулась. Передо мной стояла женщина лет сорока, с очень знакомым, милым лицом, которое сейчас было искажено растерянностью и легким испугом. Это была Лейла, жена старшего брата Магомеда, одного из самых уважаемых мужчин в их семье.

В прошлой жизни мы всегда хорошо общались; она была одной из немногих, кто относился ко мне не как к «молодой невестке», а как к человеку. Ее взгляд высказывал все: «Ты? Здесь? Одна?»

— Лейла, ассаламу алейкум, — вежливо, но без тепла поздоровалась я.

— Ва алейкум ассалам, Айла, — она автоматически ответила, ее глаза бегали по моей фигуре, по моей простой одежде, по корзинке в моих руках.

— Ты… я слышала… ты ушла от Магомеда.

«Слышала». Значит, в их семье это все еще была тема для обсуждений. Не закрытая книга, а раскрытый скандал.

— Да, Лейла, — подтвердила я спокойно.

— Я ушла.

— Но… почему? — в ее голосе прозвучала неподдельная, почти детская боль и непонимание.

— Вы же такая прекрасная пара были! Все вам завидовали! У вас был такой дом… такая жизнь!

Я посмотрела на ее искренне огорченное лицо и поняла, что она не враг. Она не пришла меня упрекать или осуждать. Она просто одна из многих, кто живет в рамках, установленных раз и навсегда, и любое отклонение от нормы воспринимает как личную трагедию или угрозу миропорядку.

— Мы были хорошей картинкой, Лейла, — тихо, но очень четко сказала я.

— Красивой открыткой. Но за картинкой… там не было ничего. Только пустота. Тишина.

Она покачала головой, отказываясь понимать.

— Но разве это важно? У всех свои трудности, свои недоразумения! Мужчины… они все такие. Надо терпеть, быть мудрее, молиться… Все наладится!

— А если терпеть уже нечего? — перебила я ее, но без злобы, скорее с усталой грустью.

— Если внутри уже все выгорело дотла? Ты можешь терпеть пепел, Лейла? Дышать им?

Она замолчала, в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на глубинное понимание, на тень собственных несбывшихся надежд или приглушенных обид, но она тут же отогнала эту тень прочь, как опасную ересь.

— Рашид-хаджи очень переживает, — перевела она разговор в более безопасное, по ее мнению, русло.

— Он постарел за эти месяцы. Магомед ходит как призрак, не свой. Он… он очень винит себя. Ты не думала… может, все еще можно исправить? Вернуться? Он изменился, я уверена!

В ее словах не было давления, лишь жалкая, отчаянная попытка склеить разбитую вазу, потому что «так правильно», «так принято». Потому что целая ваза — это красиво, а осколки — это стыдно и неудобно.

— Нет, Лейла, — сказала я мягко, но с той самой стальной твердостью, что выросла во мне за эти месяцы.

— Нельзя склеить пепел. И я не вернусь. Никогда. Передай им, и Рашиду-хаджи, и всем… что я жива. Что я здорова. И что я ни о чем не жалею.

Я повернулась, чтобы уйти, положить свой йогурт в корзинку и двинуться к кассе, но она снова окликнула меня, и в ее голосе послышались слезы.