Книга Развод. Статус: Свободна, страница 51 – Альма Смит

— Я хочу, чтобы они перестали быть разменной монетой. Чтобы не чувствовали себя виноватыми. Чтобы были просто детьми.

— Это хорошая цель. Работа будет небыстрой. Им нужно создать безопасное пространство, где они смогут выразить все, что накопилось, даже злость на вас. Где они поймут, что их чувства — нормальны. И где они научатся простым фразам вроде «мне некомфортно об этом говорить» или «я подумаю». Это их право. Я могу с ними работать. Но при одном условии.

— Каком?

— Вы тоже будете проходить терапию. Отдельно. Чтобы не проецировать свою тревогу на них. Чтобы научиться отпускать контроль и доверять им и процессу.

Я согласилась. Страшно было впускать чужого человека в такую интимную сферу. Но страшнее было ничего не делать.

Первые сеансы с детьми проходили раз в неделю. Я водила их, ждала в соседней комнате, нервно листая журналы. Потом забирала. Они не сразу стали рассказывать. Но через пару недель Мишка как-то за ужином сказал:

— Вика сегодня спрашивала, что я чувствую, когда папа дарит мне что-то дорогое. Я сказал, что радуюсь. А потом… стыдно. Потому что знаю, что это как взятка.

Мое сердце упало. Но это был прогресс. Он называл вещи своими именами.

— А что Вика сказала?

— Что я имею право радоваться подарку. И иметь свои чувства. И что это нормально — испытывать разные чувства к одному человеку. Даже если они противоречивые.

Это было начало. Маленький росток понимания в его запутанном внутреннем мире.

Тем временем Рустам, получив отпор в суде по алиментам, сменил тактику. Он стал идеальным отцом по графику. Приезжал минута в минуту, возвращал вовремя. Не дарил больше грандиозных подарков. Не выспрашивал. Он был холодно вежлив. Как будто играл в длинную партию, затаился. Это было тревожнее открытой агрессии.

Однажды, вернув детей, он передал мне конверт.

— Приглашение. На день рождения моего начальника. Формальный прием. Там будут важные для меня люди. С детьми, понятно, нельзя. Так что если хочешь приехать, найди, с кем их оставить.

Он повернулся и ушел. Я стояла с конвертом в руках, не понимая. Зачем? Унизить, показав, что у него своя, блестящая жизнь? Продемонстрировать, что я теперь не вхожа в этот мир? Или это была какая-то ловушка?

Я выбросила приглашение, не открывая. Но вечером не могла уснуть. Не из-за него. Из-за навязчивой мысли: а что, если это не провокация? Что, если он, в своих извращенных рамках, пытается… что? Вернуть все как было? Нет, слишком просто. Он ненавидел меня. Но, возможно, ненавидел и тот образ, который теперь складывался у его окружения — брошенный муж, который не может видеть детей.

Мне было все равно. По-настоящему. И в этом была моя сила.

На следующей сессии с Викторией я рассказала про приглашение. Она внимательно выслушала.

— А что вы почувствовали?

— Сначала недоумение. Потом раздражение. А потом… ничего. Пустоту. Как будто это касалось не меня.

— Это хороший знак, Дарья. Значит, эмоциональная связь, та, что заставляла вас страдать, ослабевает. Вы перестали быть эмоционально зависимы от его действий. Вы наблюдаете со стороны. Это огромный прогресс.

Прогресс. Да, возможно. Но битва за график продолжалась. Назначили нашу судебно-психологическую экспертизу. Психолог, пожилая, серьезная женщина, встретилась сначала со мной, потом, в отдельные дни, с каждым из детей, а затем — что стало неожиданностью — запросила совместную сессию с Рустамом и мной. И отдельно — с ним и детьми.