Книга Развод. Статус: Свободна, страница 64 – Альма Смит

Бумеранг, кажется, наконец упал где-то далеко позади, зарывшись в землю. И на том месте, где он упал, уже не было ни ямы, ни вспаханной земли. Там просто росла трава. Обычная, зеленая, жизнестойкая трава. Как моя жизнь.

Решение пришло не во сне и не в момент озарения. Оно выкристаллизовалось постепенно, как иней на стекле — из холодного воздуха фактов и тихой внутренней ясности. Я позвонила Кате.

— Используй мои показания. Но с одним условием. Я не хочу, чтобы это превратилось в публичную травлю. И я не хочу давать дополнительные комментарии прессе. Дело — дело. Но я не буду участвовать в его уничтожении. Пусть закон разберется.

Катя долго молчала.

— Это благородно. Но глупо с точки зрения пиара. Ты могла бы получить хорошие дивиденды, выступив жертвой, которая добивается справедливости.

— Я устала быть жертвой. И справедливость уже восторжествовала — я жива, счастлива, у меня все хорошо. Его саморазрушение — это его путь. Я не хочу идти по нему рядом, даже чтобы пинать его, когда он упадет.

Я положила трубку и почувствовала странную легкость. Это был не альтруизм. Это был здоровый, расчетливый эгоизм. Мне было дороже мое душевное спокойствие и покой детей, чем сомнительное удовольствие наблюдать, как его припечатают по полной. Пусть сам разгребает.

Но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы. Через два дня позвонил сам Рустам. Его голос в трубке был чужим — сдавленным, безжизненным.

— Дарья. Мне нужно с тобой поговорить. Лично. Это не про детей. Это… по тому делу.

— У нас нет общих дел, Рустам.

— Пожалуйста.

В его «пожалуйста» прозвучала такая бездна отчаяния, что я, против воли, согласилась. Но назначила встречу в людном месте — в той самой пиццерии, куда мы ходили с Никитой и детьми. Мой тыл, моя территория, пусть и общественная.

Он пришел раньше и сидел за столиком у окна, ссутулившись, стакан воды перед ним не тронут. Увидев меня, он не кивнул, не улыбнулся. Просто смотрел, как я подхожу.

— Спасибо, что пришла, — сказал он, когда я села.

— Говори.

Он крутил в пальцах бумажную салфетку, разрывая ее на мелкие клочья.

— Мне светит реальный срок. Не большой, но… До трех лет. Мои адвокаты говорят, что твои показания — последний гвоздь. Без них есть шанс отделаться штрафом и условным. С ними… — он сделал глоток воздуха, как будто ему не хватало кислорода. — Я прошу тебя отказаться от показаний. Или хотя бы… смягчить их. Сказать, что это было сказано в ссоре, что я не имел в виду…

Я смотрела на него, на этого сломленного, жалкого человека, и во мне не было ни торжества, ни даже жалости. Было холодное любопытство.

— Ты понимаешь, что просишь меня солгать в официальных показаниях? Спутаться в этой грязи?

— Я понимаю. И я знаю, что не имею на это права. Но у меня нет другого выхода. Если я сяду… Лера уже ушла. Мать чуть не на стену лезет. А дети… — его голос сорвался. — Что они будут думать об отце, который сидит? Да они меня вообще забудут.

Вот оно. Не раскаяние. Страх. Страх окончательно потерять лицо, статус, остатки уважения. И этот страх был ему дороже, чем истина или мои чувства.

— Рустам, — сказала я тихо, но четко. — Ты сам это сделал. Сам подтасовывал цифры, обманывал партнеров, когда думал, что тебе все сойдет. И ты же пытался разрушить мою жизнь, когда я перестала быть тебе удобной. Почему я должна тебя спасать?