Книга Ключи от бездны, страница 126 – Алексей Биргер

И Буравников пытался понять, при каких обстоятельствах он взялся бы в условиях официальных развивать и дорабатывать свою идею, сулившую грандиозные открытия. В то время Буравников еще не мог знать четверостишия Ахматовой (оно и не было написано): «Что войны, что чума, конец им виден скорый, / Им приговор почти произнесен, / Но как нам быть с тем ужасом, который / Был бегом времени когда-то наречен?» — однако он согласился бы с ним целиком и полностью. Чуме обозначил конец Пастер, а войнам — большим войнам — предстояло затихнуть на пороге ядерного равновесия, равновесия страха, в которое и Буравников вносил сейчас свой вклад. Но ужас бега времени оставался. И Буравников видел способ с ним справиться. Однако ради преодоления этого ужаса возникало нечто, грозящее еще большим ужасом. Таким, перед которым блекнет даже атомная бомба. Ладно бы способность перемещаться во времени, влиять на прошлое и будущее — расчеты показывали, что при этом в человека можно заложить программу, от исполнения которой он не увильнет, превратить его в заводную куклу, исполняющую приказы хозяина… И если такие заводные куклы, куклы-убийцы, получат доступ во времена… Но еще страшнее другое: при неудачном воздействии на мозг человек станет уродом изнутри, он не будет способен перемещаться во времени, зато в собственном времени сможет сотворить все что угодно, и при этом его сила будет прямо пропорциональна его нравственному уродству; отними уродство — и сила исчезнет.

Буравников просчитывал вновь и вновь, и все расчеты да вали один и тот же ответ: возможность неудачи очень велика, а неудача означает порождение таких чудовищ, перед которыми даже четвертый всадник Апокалипсиса содрогнется…

И, с другой стороны, не отпускало воспоминание о «сюрпризе» полковника. Конечно, думал Буравников, все это было ничем иным, как провокацией, психологическим шантажом своего рода. Но…

Полковник появился рано, около восьми утра, и они сразу выехали в Москву. Потом — двор психбольницы, почтительные и услужливые врачи, проход по длинным тусклым коридорам… и — палата, в которой лежал сморщенный человечек, с похожим на печеное яблоко лицом, прихваченный к койке ремнями.

Буравников нахмурился, ожидая объяснений.

— Вот, полюбуйтесь, — сказал полковник, протягивая ему историю болезни.

Буравников стал читать.

«Считает себя английским шпионом шестнадцатого века Джоном Ди… Утверждает, что его перенес во времени Бен Бецалель после неудачной попытки добыть секрет Го. … Ни каких воспоминаний о реальной жизни… Системообразующий бред, складывающийся в самодостаточную картину мира… В своих бредовых фантазиях последователен и логичен, при полном отсутствии адекватного соотнесения себя с действительным миром… Внезапный приступ буйства… Вплоть до нынешнего времени после приступа в неуравновешенном состоянии, представляет угрозу самому себе и окружающим…»

— Обратите внимание, — указал полковник, — приступы буйства начались у него с того момента, когда развернулись нынешние события.

Буравников опустил историю болезни.

— Поэтому он и привязан? — спросил он.

— Да, — сказал полковник.

Буравников внимательно разглядывал больного.

— По-моему, можно его развязать, — сказал он.

— Под вашу ответственность, — полковник поманил ждавшего неподалеку санитара, а Буравников, взяв стул, подсел к кровати Джона Ди.