Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 120 – Ник Савельев

Он говорил негромко, будто рассуждал вслух.

— Если мир наступит, торговля с Испанией откроется такая, что нынешние тюльпаны покажутся вам детскими игрушками. Откроются порты, будут сняты блокады, пойдут грузы. Я не обещаю вам золотых гор. Я обещаю вам место за столом, где решаются настоящие дела. Должность в Ост-Индийской компании? Легко. Место в городском совете Амстердама? Вопрос времени. Вы станете не просто богатым, Бертран. Вы станете уважаемым. А это, поверьте старому человеку, дороже любых гульденов.

Я смотрел на воду, на солнечные блики, которые плясали по серой глади, и думал. Всё, что он говорил, было соблазнительно. И слишком правильно.

— Статхаудер такого не прощает, — сказал я наконец. — Вы это знаете лучше меня. Оранские не любят, когда кто-то ведёт свою игру за их спиной.

Ван Лоон усмехнулся. Усмешка была невесёлой, но спокойной.

— Статхаудер не вечен, Бертран. Он человек. Он болеет, стареет, устаёт. А регенты будут всегда. Городские советы, гильдии, купеческие дома — это не армия, это сама Голландия. И если вы сейчас с нами, потом вы будете при делах.

Он повернулся ко мне всем телом, и я увидел, как солнце высветило морщины на его лице — глубокие, старые.

— Никто вас не тронет, если вы откажетесь, — сказал он. — Мы не звери, мы купцы. Сделаете вид, что разговора не было, будете заниматься своей почтой, своей медью. Никто вам слова не скажет.

Он помолчал, и в его голосе появилась едва заметная, но твёрдая нотка.

— Но и звать наверх мы вас больше не будем. Шанс даётся раз. Если вы его упустите, ваше право. Живите, торгуйте, копите. Но не ждите, что когда-нибудь кто-то снова придёт к вам с таким предложением. Потому что тот, кто однажды сказал «нет», для больших дел не годится. Это не угроза, это жизнь.

Он снова опёрся на парапет, расслабил плечи.

— Теперь я сказал всё. И вы знаете, что будет, если вы с нами, и что будет, если вы против. Выбор за вами.

Я долго молчал. Ветер с реки стих, и стало тихо, только вода плескалась о камни и где-то далеко перекликались грузчики.

— Я уже сказал, что согласен, — ответил я.

Ван Лоон посмотрел на меня, и на его лице появилась улыбка — усталая, но довольная.

Он протянул руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухая, крепкая.

— Хорошо, — сказал он. — Когда вы понадобитесь, мы найдём способ вам сказать. Ступайте.

Я кивнул, развернулся и пошёл обратно вдоль набережной. Солнце уже поднялось высоко, тени стали короткими, и город вокруг меня шумел, жил, дышал, такой же, как всегда.

Вечером я отправил в Амстердам письмо.

Август стоял сухой и пыльный. Жара никуда не ушла. Бесцветное небо, ветер, гоняющий по мостовой какие-то обрывки.

Я сидел в конторе и смотрел, как Жак перебирает накладные. Он делал это каждое утро, и каждое утро я смотрел на него и думал — зачем? Зачем он это делает? Зачем я это делаю? Вопросы висели в воздухе, словно мухи — назойливые и бессмысленные.

Проверка, которой я боялся, закончилась и превратилась в нечто другое. В скуку. Эта скука была хуже страха. Страх хотя бы щипал нервы, заставлял кровь бежать быстрее. Скука разъедала изнутри, как ржавчина разъедает железо, до которого никому нет дела. Я засыпал с мыслью, что завтра ничего не случится, и просыпался с той же мыслью.