Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 123 – Ник Савельев

Однажды я вернулся позже обычного и застал Жака на рабочем месте. Он сидел за своим столом, подперев голову рукой, и дремал. На голове у него была та самая зелёная шляпа. Он нахлобучил её на глаза, и она съехала набок. Он храпел. Громко, с присвистом, так, что ключи на поясе позвякивали в такт дыханию. Я постоял в дверях, глядя на него. Он казался смешным и жалким одновременно. Я не стал его будить, прошёл к себе, взял со стола неразобранные письма и ушёл наверх.

Ужины у ван Лоона стали происходить чаще. Не то чтобы нас собирали специально, просто в жару никто не хотел сидеть дома, и старая привычка собираться по вечерам превратилась в ритуал. Я приходил, когда солнце уже садилось, но воздух всё ещё был тяжёлым, и окна в гостиной стояли распахнутыми настежь, хотя толку от этого было мало.

Разговоры текли вяло, как смола. Никто не говорил о делах — по крайней мере, о тех самых делах. Мейер жаловался на таможни и заставы, Кокк пересказывал городские сплетни, Хазебрук молчал. Все чего-то ждали, пили вино, говорили о пустяках.

В один из таких вечеров Гроций был пьянее обычного. Его глаза маслянисто блестели, как у человека, который давно перестал себя контролировать. Он держал графин обеими руками, пытаясь налить себе, и тёмное вино пролилось мимо бокала, заливая скатерть.

— К чёрту, — сказал он, глядя на пятно. Он махнул рукой, и графин качнулся, едва не опрокинувшись. — К чёрту эту скатерть. Скоро вся Голландия будет наша.

Мейер перестал жевать, Кокк замер с бокалом у губ, даже Хазебрук повернулся от окна и посмотрел на Гроция. Гроций усмехнулся и потянулся за графином снова. Я смотрел на его руки. Они дрожали. Я не мог понять, отчего они трясутся. От вина или от страха.

Я вышел на улицу, когда стемнело окончательно. Ночная прохлада ещё не пришла, воздух стоял тёплый, липкий, но хотя бы не такой душный, как в гостиной. Я шёл по улице, глядя на звёзды, которые едва проглядывали сквозь лёгкую дымку. За этим я сюда ехал? За пьяными стариками, которые не в состоянии налить себе вина, не пролив на скатерть?

Я шёл по пустой улице, и мне казалось, что я слышу за спиной чьи-то шаги. Я не обернулся. Я уже давно не оборачивался. Если за мной следят, пусть следят. Мне всё равно. Я здесь чужой. Я везде чужой. Даже в доме вдовы Фаберт, где плачу за месяц вперёд и никого не знаю.

А потом всё понеслось, как в бешеном рапиде. Вечер был такой же, как и все вечера в этом проклятом месяце. Я шёл на ужин к ван Лоону, как ходил уже десятки раз, и ничто не предвещало того, что я увижу, свернув с набережной на Ор-Шато.

Я уже знал эту улицу наизусть. Знал каждый камень мостовой, каждую трещину в стенах, каждый дом и каждую дверь. Здесь всегда было тихо и спокойно. Я привык к этой тишине.

Я свернул за угол и остановился как вкопанный. Вся улица была забита людьми в испанской военной форме. Мушкетёры в добротных колетах, с дымящимися фитилями наготове, с рогатинами и шпагами у пояса. Алебардщики с древками выше человеческого роста. Свет факелов, в котором тускло блестела сталь. Патрульные прохаживались вдоль стен, заглядывали в каждый переулок, в каждую щель между домами. В начале улицы был выставлен пост, человек десять, и ещё столько же были рассыпаны по всей длине улицы. На крыше особняка напротив дома ван Лоона я заметил силуэт — часовой смотрел на набережную, на переулки, на каждого, кто приближался.