Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 73 – Ник Савельев

— Знаю, — сказала она тихо. — Но ты уедешь.

Она провела ладонью по моей щеке. Медленно. Так, как будто запоминала меня на ощупь.

— Ты какой-то чужой сейчас, — сказала она. — Я не люблю этого Бертрана.

— Я тоже его не люблю.

Она усмехнулась. Чуть-чуть.

— Тогда возвращайся быстрее.

Я стоял и смотрел на неё. Она стояла и смотрела на меня. В доме было тихо. Только чайки орали за окном да где-то далеко стучал молот по железу. Я поцеловал её на прощание. Шагнул к двери. Открыл. На пороге обернулся. Она стояла там же, где я её оставил. Свет падал на неё из окна, и она казалась прозрачной, почти нереальной.

Я вышел. Дверь закрылась за моей спиной. Я постоял на крыльце несколько секунд, глядя на серое небо, на воду канала, на чаек. Потом поправил ремень своей заплечной сумки и пошёл.

На одиннадцатый день пути наш обоз наконец втянулся в долину Мааса. Дорога от Аахена была сносной — торговый тракт, наезженный возами с углём и железом. Мы пристроились к конвою ещё в Клеве и дальше тащились вместе с десятком купеческих фургонов, наняв охрану за общий счёт. В Европе семнадцатого века по одиночке ездили только дураки. Остальные платили стрелкам с мушкетами и надеялись, что заплатили достаточно.

Жак сидел на мешках с шерстью, свесив ноги, и жевал соломинку. За десять дней пути он пересказал мне всё, что знал про женщин, вино, стихи и способность человека делать глупости ради первых двух пунктов. Я молчал, кивал и смотрел по сторонам.

— Бертран, — спросил он, когда за поворотом открылась долина. — Ты чувствуешь?

— Что?

— Воздух. Пахнет углём и деньгами.

Он был прав. Льеж показался не сразу. Сначала поползли предместья — длинные, в одну-две улицы, застроенные низкими мастерскими. Крыши были черепичные, стены — тёмные от копоти, из каждой трубы дым валил так густо, будто город горел уже лет сто и никак не мог догореть. Потом мастерские словно прижались друг к другу, и вдруг закончились, открывая реку.

Маас в этом месте делал плавную излучину, и Льеж лежал на его левом берегу, взбираясь на холм. Над крышами торчали шпили — острые, каменные, старые. Собор Святого Ламберта, церковь Святого Мартина, ещё полдюжины колоколен, названий которых я не знал. Над всем этим — серое ноябрьское небо, подсвеченное снизу отсветами тысяч горнов.

Обоз заскрипел колёсами по мостовой, въезжая в предместья на правом берегу. Здесь было уже не продохнуть от дыма. Кузницы стояли в два, в три ряда, наваленные друг на друга, как карточные домики. Из каждой распахнутой двери вырывался оранжевый отсвет и грохот. Молоты били по металлу, не в такт, а каждый сам по себе, и от этого какофония стояла такая, что закладывало уши.

Я высунулся из повозки, пытаясь разглядеть город.

— Ну как? — крикнул Жак, перекрывая шум.

— Ни хрена не видно за этим дымом! Словно в аду!

Воздух был густой, тяжёлый, с привкусом жжёного угля и горячего железа. Мы переехали мост. Под нами тяжело катил Маас — широкая серая река, с баржами, гружеными углём и рудой. На берегах громоздились склады, пакгаузы, примитивные деревянные краны с большими колёсами, которые крутили люди.

И тут город открылся. Он не был похож на те города, что я видел. Амстердам — чистенький, аккуратный, каждый кирпич на своём месте. Париж — суетливый, напыщенный, пропахший дерьмом и духами. Льеж был другим.