Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 42 – Ник Савельев

— Мой друг говорит, что ты на прошлой неделе приставал к его сестрёнке. У канала.

Это была провокация, повод. Я видел это по глазам его «друга», туповатого парня с обезьяньими руками — он едва сдерживал ухмылку.

— Это неправда. Я её не знаю, — холодно ответил я.

— Значит, мой друг врёт? — голос Яна стал вкрадчивым и тихим. Толпа вокруг, почуяв драку, начала образовывать живой круг.

Здесь, в этом круге, действовали свои законы. Я это чувствовал кожей. Отвертеться словами было нельзя. Отказ от ответа был бы трусостью, которая ставила крест на всей моей жизни в квартале. Даже Якоб не смог бы защитить того, кого публично обозвали трусом и оскорбителем девиц.

— Чего ты хочешь? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. Мои ладони вспотели.

Ян широко улыбнулся. Он вытащил из-за пояса не нож, а небольшой, отточенный до бритвенной остроты сапожный резак.

— Беккенснейден. Разрез щеки. Старый обычай. Все по-честному.

Я не знал этого слова, но смысл был ясен. Ритуальная дуэль на резаках. До первой крови. Убить или порезать как следует такой штукой было бы затруднительно.

— Никаких шпаг. Никаких пистолетов. Только это. По-честному. — он сделал лёгкий, змеиный взмах лезвием в воздухе.

Мой разум метнулся в поисках выхода. Его не было. Отказаться — значит стать изгоем. Согласиться? У меня не было навыков уличной драки на коротких лезвиях. Или были, я не знал. Но в глубине, в мышцах что-то дрогнуло. Поза, баланс, расстояние. Это было знакомо.

— Хорошо, — сказал я, мой голос прозвучал странно спокойно.

Кто-то из зевак сунул мне в руку такой же резак с грубой деревянной рукоятью. Круг расступился, давая нам место в центре. Воздух накалился. Ян перестал улыбаться. Его взгляд стал сосредоточенным и жёстким. Он был в своей стихии.

Он атаковал первым — быстрый, размашистый выпад, цель — плечо, чтобы порезать ткань и задеть кожу, унизить. Моё тело среагировало само. Без мысли. Я не отпрыгнул, а сделал полшага в сторону, слегка наклонив корпус. Моё запястье с лезвием описало короткую экономную дугу, ударив по его резаку обратной кромкой, и тут же, не останавливая движения, я легко сместился вперёд на несколько сантиметров за счёт поворота стопы. Этого было достаточно — кончик моего резака бритвой чиркнул по его выставленной вперёд щеке.

Ян взвыл не от боли — от ярости и неожиданности. На его скуле проступила тонкая алая черта. Толпа ахнула. Они ожидали грубой возни, толкотни, борьбы. Они увидели холодную, странную технику.

Он бросился на меня снова, ослепленный гневом, рубя и колотя. Я парировал, двигаясь не так, как он, не так, как любой из них. Мои движения были экономны, точны, будто отмерены циркулем. Это было фехтование, адаптированное к куску стали в четыре дюйма длиной. Я оборонялся и отмечал. Как когда-то учили отмечать уколы на тренировках. Второй чирк — параллельно первому, на другой щеке. Он ревел, хватая меня за камзол свободной рукой. Я вывернулся, и третий, четвёртый надрез — вертикальные, пересекающие горизонтальные. Крест на крест.

Это заняло меньше минуты. Ян отшатнулся, тяжело дыша. Кровь стекала с его лица аккуратными, перекрещивающимися полосами. Он был не изуродован, но помечен. Его резак выпал из ослабевших пальцев и звякнул о брусчатку.

В толпе воцарилась гробовая тишина. Они видели потасовки, драки до полусмерти. Но они не видели такой науки. Такого позора для их чемпиона.