Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 39 – Ник Савельев

Голландский я изучал через практику, через прайс-листы и корабельные манифесты. «Lading» — груз. «Wissel» — вексель. «Premie» — премия, страховой взнос. «Beurzen» — биржа. Мозг цеплялся за знакомые корни, выстраивая каркас. Слуги в доме, особенно молоденькая кухарка Гертруда, смеясь, поправляли моё произношение. «Niet «dunk ju», meneer, «dank u»!» Я записывал слова и фразы на обороте испорченных счетов, и этот словарик рос, превращаясь из береговой карты в первую примитивную карту материка.

Мои коллеги — два клерка, Корнелис и Виллем — были такими же деталями этого механизма, как и я. Корнелис, сухопарый и подслеповатый, лет пятидесяти, отвечал за архивы и книги учёта. Он говорил мало, только по делу, и его разговор сводился к цифрам и названиям товаров. Виллем, помоложе, лет двадцати пяти, с острым хищным лицом, занимался перепиской на голландском и бегал на биржу с поручениями от Якоба. Наши отношения были чисто деловыми, безэмоциональными, как отношения шестерёнок в одном механизме. Мы уточняли детали, обменивались бумагами, но никогда — личными новостями или шутками. Я был для них «французом», временным и немного подозрительным элементом в отлаженной системе. И я их понимал. Здесь ценилась не личность, а функция. Моя функция была понятна и полезна — значит, меня терпели.

Но главное изменение произошло не в конторе, а в атмосфере дома. Две недели назад Якоб и Элиза поженились. Все прошло по строгим реформатским канонам — три воскресенья подряд пастор в церкви на углу объявлял об их намерении вступить в брак, давая время «высказаться всем, кто имеет законные препятствия». Препятствий не нашлось. Церемония была столь же сдержанной и деловой, как и всё здесь — короткая проповедь о взаимном уважении и добродетели в браке, обмен клятвами, подписи в церковной книге. Празднование устроили в доме — ужин для ближайших деловых партнёров и их жён. Никакого разгула, никаких излишеств.

Брак, почти деловая сделка, дал неожиданный результат. Якоб ван Дейк, ходячее воплощение расчёта, теперь витал в облаках. Он не превратился в беззаботного мечтателя, нет. Но железная скорлупа деловитости дала трещину. Он мог задержаться за завтраком, расспрашивая Элизу о её планах на день — не из вежливости, а с искренним интересом. В конторе он иногда смотрел в окно не на проходящие баржи с товаром, а куда-то вдаль, и на его обычно напряжённом лице появлялось отсутствующее, мягкое выражение. Он стал добродушным. Однажды, когда я принёс ему на проверку счёт с мелкой, досадной ошибкой, он не нахмурился, не сделал своего леденящего замечания. Он вздохнул, поправил ошибку кончиком пера и сказал: «Het is de eerste keer. Laat het de laatste zijn.» («Это первый раз. Пусть будет последним»). И почти улыбнулся.

Элиза тоже изменилась. Бледность и робость постепенно отступали, сменяясь спокойной уверенностью молодой хозяйки. Она училась у Марты управлять домом, её французские платья постепенно уступали место более строгим и практичным голландским юбкам и жакетам. Иногда по вечерам она играла на клавесине, недавно купленном Якобом. Звуки музыки, простые и чистые, плыли по этажам, странным диссонансом вторгаясь в деловую тишину дома.

Однажды, в конце особенно долгого дня, когда я засиделся над переводами, Якоб вышел из своего кабинета, уже в домашнем камзоле.