Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 38 – Ник Савельев

Якоб молча взял лист с выжимками. Его глаза быстро бегали по строчкам. Он ничего не комментировал. Потом взял счёт, сверил цифры с какой-то записью в своей маленькой походной книге. Его лицо оставалось непроницаемым. Наконец, он поднял на меня взгляд.

— Лиссабонское письмо. Предложение Диего Мендеса. Как вы его оцениваете?

Вопрос был ловушкой. Проверялось не знание языка, а коммерческая смекалка.

— Слишком сложно, — сказал я, опираясь на ту же смутную интуицию, что вела меня весь день. — Слишком много посредников. Каждый этап — риск задержки и накрутки цены. Риск многократно превышает возможную прибыль.

Якоб слушал, не перебивая. Потом медленно кивнул.

— Именно так я и думаю. — Он отложил бумаги. — Вы справились. Более чем. Грамотно, быстро, с пониманием сути.

Он прошёлся к окну, глядя на темнеющую воду канала, и, повернувшись, изрёк свой приговор, который звучал как высшая похвала:

— Ваше время имеет ценность. Поэтому я предлагаю вам контракт.

Он сел за свой стол, достал чистый лист.

— Триста гульденов в год. Кров и стол в моем доме. Помимо этого — премия в размере двух процентов от прибыли по любой сделке, где ваша информация или работа станет ключевой. Вы будете работать здесь, под моим началом. Ваши задачи — перевод корреспонденции, помощь в делах, связанных с Францией, и любая иная работа по моему усмотрению, соответствующая вашим талантам. Контракт — на год, с возможностью продления.

Триста гульденов. По меркам Амстердама, насколько я успел разобраться — очень хороший старт для молодого человека без собственного капитала. Кров и стол — решение самой насущной проблемы. А премии, это был шанс.

Я не стал торговаться. Во-первых, не имел права. Во-вторых, предложение было более чем щедрым.

— Я принимаю ваши условия, месье ван Дейк. Благодарю вас за доверие.

— Хорошо, — сказал он, и в его глазах мелькнуло удовлетворение человека, удачно завершившего сделку. — Завтра я подготовлю бумаги. А сегодня — он снова взглянул на аккуратные стопки на моем столе, — сегодня вы честно отработали свой ужин. И можете считать этот день первым днём вашей новой жизни в Амстердаме. Не как гостя. Как сотрудника.

Когда я поднимался в свою комнату, усталость в затёкших от писанины плечах ощущалась как приятная тяжесть после честной работы. Я был больше не пассажиром, не обузой. В городе, где все измерялось деньгами, это было первым, самым важным шагом к тому, чтобы обрести почву под ногами. Пусть зыбкую, как амстердамский грунт, но свою.

Утренний туман стелился по каналам, словно растворяя чёткие линии фасадов, а послеполуденный ветер гнал по небу рваные облака, беспрестанно меняя свет, льющийся с улицы через огромные окна конторы. Этот свет стал для меня главным мерилом времени. Утром он был молочно-рассеянным, падая на стопки ещё неразобранных писем. К полудню, если повезёт, на столе появлялся ясный золотистый квадрат солнца, в котором плясала пыль от пергамента. А к вечеру все погружалось в ровную, серую тень, и приходилось зажигать свечу.

Мои дни были наполнены ритмом, успокаивающим в своей предсказуемости. Я приходил в контору первым, как и полагалось младшему. Разжигал огниво, зажигал огарок в подсвечнике, раскладывал перья, точил ножом затупившиеся кончики. Затем начинался поток бумаг. Письма, счета, коносаменты, страховые полисы. Французский, английский, итальянский, испанский. Моя задача была прежней — сортировать, вычленять суть, переводить, проверять. Я стал человеческой мельницей, перемалывающей многоязычный хаос в аккуратные французские выжимки, которые Якоб пробегал глазами, ставя на полях лаконичные резолюции: «Отказать», «Уточнить», «Ждать», «Согласен».