Книга Невеста с придурью, страница 2 – Людмила Вовченко

— Закрой рот.

Анна вытянула губы, изображая покорность, и на мгновение действительно замолчала. Только на мгновение. Молчать она не умела так же, как не умела штопать, прясть, молиться без зевоты и держать язык за зубами.

Она высунулась из телеги, чтобы посмотреть вниз, на дорогу. Под колёсами хлюпала грязь, между камнями стекала мутная талая вода. Дальше, за изломом тропы, темнели сосны, а ещё ниже блестела река — быстрая, ледяная, с белыми шапками пены. Весна только-только сдвинулась с места. На тёплых склонах уже проступала молодая трава, но в расщелинах, куда не заглядывало солнце, ещё лежал серый снег. Воздух пах смолой, мокрой корой, конским потом и талой водой. Горы давили сверху, как стены.

Анна ненавидела эту дорогу, ненавидела холод, ненавидела лес, ненавидела всё, что было не городом, не лавкой, не шумным рынком, где можно спрятаться в толпе, подслушать грубые шутки кожевников, улыбнуться чужому молодому рту и сделать вид, что жизнь — длинная, а расплата бывает только в проповедях.

Теперь расплата ехала рядом с ней в образе матери.

Агнесса, будто угадав её мысли, сказала ровно:

— Госпожа Беатриса де Монревель оказала нам честь, согласившись принять тебя в дом.

Анна фыркнула.

— Приданое оказало честь. Не я.

— И это больше, чем ты заслужила.

— Ах, конечно. Я же грязь. Ты это с утра ещё не говорила.

— Я скажу столько раз, сколько потребуется, пока в твою глупую голову хоть что-нибудь войдёт.

— Поздновато. Вы меня уже везёте. В горы. К охотникам, скорнякам и ветру в щелях. Какая теперь разница, что войдёт в мою голову? Мне бы шапку потеплее.

Мать так резко сжала чётки, что костяные бусины скрипнули.

— Не смей издеваться.

— А что мне ещё остаётся? Монастырь меня не взял. Любезный брат Готье из Сен-Мартена так краснел, когда говорил, что мои обеты не будут угодны Господу, будто сам грешил со мной на сеновале.

Этьен осадил коня и повернул голову. На его тяжёлом лице было то выражение, от которого работники в лавке сразу начинали шевелиться быстрее.

— Ещё слово о монастыре, — сказал он негромко, — и я велю заткнуть тебе рот тряпкой до самого Монревеля.

Анна посмотрела на него с холодным, почти ленивым любопытством. В её взгляде не было ни страха, ни уважения — только упрямая, глупая злость человека, который слишком долго думал, что всё сойдёт с рук.

Сошло не всё.

Когда минувшей осенью отец впервые заговорил о монастыре, она расхохоталась. Не потому, что было весело. От неожиданности. Анна всегда думала, что её будут ругать, бранить, тащить к исповеди, запирать, бить, в конце концов. Но чтобы постриг? Чтобы навсегда обрезать волосы, затянуть в грубую шерсть, заставить вставать ночью по колоколу, молчать за столом, шить для чужих, молиться до судорог в коленях и смотреть на мир сквозь решётку?

Нет.

Она тогда так и сказала отцу: лучше сдохнуть.

Отец ответил, что это можно устроить после пострига, если она не уймётся.

Анна была уверена, что найдёт выход. Она всегда находила обходные тропы там, где другие послушно шли по дороге. У неё было мало ума, мало терпения и совсем не было стыда, но хитрости на маленькие пакости хватало. Ей казалось, этого достаточно.

Той же осенью в дом приехал молодой торговец из Гренобля — дальний знакомый отца, с хорошими сапогами, тонкими пальцами и веселыми глазами. Он пробыл три дня, ел за их столом, смеялся над шутками Этьена, щурился на огонь и однажды вечером, когда на дворе уже стемнело, а в сенях пахло мокрой шерстью и яблочной кожурой, слишком долго посмотрел на Анну. Она заметила. Она всегда замечала такие взгляды.