Книга Невеста с придурью, страница 43 – Людмила Вовченко

Под навесом всё по-прежнему лежало слишком тесно. Короба, кадки, пучки прутьев, старые лыжи, обрезки досок, мешки, корзины. Полезное добро, сложенное не так, как хотелось бы, а так, как успевали. Это раздражало её почти физически. Хотелось развесить, переставить, поднять с земли, обозначить, вычистить, выровнять. Будто дом сам всё время подталкивал её локтем: ну? ты видишь? так делай.

— Вы на него смотрите, как на красивого грешника, — заметил за спиной Жеро.

Анна обернулась.

Он стоял с жердями на плече, рыжеватый, растрёпанный от ветра, с носом, покрасневшим от утреннего холода, и ухмылялся во весь свой молодой, лукавый рот.

— На кого именно? — спросила Анна.

— На дом. Так обычно смотрят либо на мужа после удачной ночи, либо на вещь, которую собираются переделать.

— Мужа у меня здесь нет, — сухо ответила она. — А дом, увы, не убежит.

Жеро засмеялся, перехватил жерди удобнее.

— Вот и я говорю: бедный дом.

— Бедный? — Анна вскинула бровь. — Это ещё посмотрим, кто здесь бедный. Пока что я вижу дом, который слишком долго терпели.

— Терпели? — переспросил он весело. — Мы, выходит, с ним как с дурной тёткой жили? Из вежливости?

— Скорее как с больным зубом. Пока ноет — терпите. Когда раздуло щёку — начинаете бегать и креститься.

Жеро так фыркнул, что одна жердь чуть не съехала ему на сапог.

— Господи, спаси и сохрани, — сказал он. — Она и утром кусается.

— Это не кусаюсь. Это проснулась.

— Тогда к вечеру вы нас всех сожрёте.

— Если будете мешать, — спокойно сказала Анна и вошла в дом.

В горнице было теплее, сумрачнее и почти уютно. Очаг уже разгорелся, на стенах дрожал красноватый свет, а дым поднимался под балки ровно, без вчерашнего злого клубления. Беатриса стояла у стола и резала хлеб. На ней было тёмное платье, поверх — тот же меховой жилет, у ворота засел один светлый овечий волос, но стояла она так, будто весь дом держала не на плечах, а на одной прямой спине. Алис, с поджатыми губами и растрёпанной косой, перебирала на лавке бельё: отделяла то, что ещё можно было назвать белым, от того, что уже давно жило собственной серой жизнью.

— Ты чего застыла во дворе? — спросила Беатриса, даже не глядя на Анну. — Там ничего нового за ночь не выросло.

— Ошибаетесь. Выросло раздражение.

— Это у тебя полезное состояние, я заметила.

Анна села к столу.

— А у вас полезное — язвить натощак?

— Лучше натощак, чем после обеда. Тогда лениво.

Анна взяла кусок хлеба, вдохнула запах тёплого зерна, дыма и вчерашней смолы, въевшейся в рукава. В этом доме даже еда пахла так, будто сначала пережила зиму.

Завтрак прошёл почти спокойно. Почти — потому что Жеро всё ещё хмыкал себе под нос, вспоминая «красивого грешника», а Алис дважды так взглянула на него, что даже баран во дворе, будь он рядом, понял бы: ещё слово — и его шкура пойдёт на новую сумку.

После каши и молока Беатриса отложила ложку.

— Сегодня с утра в доме работы и без тебя полно, — сказала она Анне. — Потому сначала разберёшь полку у западной стены в кладовой. Потом посмотришь на короба под навесом. И если у тебя по дороге опять появятся великие мысли, сначала говори, потом делай.

— Какой ужас, — отозвалась Анна. — Меня почти стали пускать думать вслух.

— Не наглей.

— Уже поздно.

Мартен, только что вошедший с улицы, снял шапку и посмотрел на Анну с той тихой насмешкой, которая в нём теперь стала почти привычной.