Книга Невеста с придурью, страница 46 – Людмила Вовченко

— Где твоя мать? — спросила она мягко.

Матильда уставилась на куклу.

— Уехала.

— Давно?

— Когда я была маленькая.

— Ты и сейчас маленькая.

Девочка впервые посмотрела прямо на неё. И в этом взгляде было не детское кокетство, а сухая, почти старая серьёзность.

— Тогда ещё меньше.

Анна невольно сжала пальцы.

— А отец?

— Приезжает.

Сказала — и тут же добавила, будто защищая его заранее:

— Он приносит мне ленты. И яблоки. Когда есть.

Это прозвучало так просто и так больно, что Анна едва удержалась, чтобы не выругаться вслух.

Приезжает. Приносит ленты и яблоки. Хороший отец по меркам ребёнка, которому объяснили, что благодарным надо быть даже за крошки.

— Можно я потрогаю твой лоб? — спросила она.

Матильда замялась. Губы её дрогнули.

— Вы… не будете меня бить?

Анна так и замерла.

— Что?

— Мне сказали… — Девочка сглотнула. — Если вам не понравится, вы можете велеть меня отдать.

— Куда?

Матильда молчала.

И это молчание было красноречивее любого ответа.

Монастырь.

Или куда-нибудь ещё, где ненужные дети исчезают тихо и без удобств.

Анна села на край сундука медленно, чтобы не спугнуть её.

— Слушай меня внимательно, Матильда. Я никому не собираюсь тебя отдавать. И бить — тоже. Я хочу понять, насколько ты больна. Всё. Больше ничего.

Девочка смотрела долго. Слишком долго для такого крошечного лица. Потом едва заметно кивнула.

Анна подошла.

Приложила ладонь ко лбу.

Горячая. Не страшно, но серьёзно. Кожа сухая. Губы пересохли. На шее под тонкой сорочкой — испарина. Пахло от ребёнка не грязью, а жаром, шерстью, подушкой и слабым кислым дыханием болезни.

— Ты мёрзнешь?

Матильда шёпотом ответила:

— Ночью.

Анна огляделась.

Щель у окна. Тонкое покрывало. Одеяло тяжёлое, но сырое по краю. Подушка старая. Воздух в комнате застойный, тёплый только от её собственного жара.

— Конечно ты мёрзнешь, — пробормотала Анна себе под нос.

Потом встала и вышла.

В горнице Беатриса как раз пересчитывала сушёные травы. Алис месила тесто. Мартен, сидя у двери, чинил ремень.

Анна вошла быстро.

— У девочки жар.

Беатриса даже не подняла головы.

— И?

— И она кашляет.

— Я слышала.

— И что вы с этим делаете?

Теперь Беатриса медленно подняла глаза.

— То, что делаем всегда. Даем отвар. Следим, чтобы пила. Ждём.

— Чего ждёте?

— Воли Божьей.

Анна уставилась на неё.

— Прелестно. А если Божья воля — чтобы взрослые не были идиотами?

Алис застыла с руками в тесте. Мартен тихо выдохнул сквозь зубы, но не вмешался.

Беатриса выпрямилась.

— Осторожнее, девочка.

— Нет, это вы осторожнее, — ответила Анна, сама чувствуя, как её голос становится ниже и жёстче. — У неё жар, холодная комната и кашель. Она ребёнок, а не овца, которая либо выживет, либо нет.

— Здесь не город, чтобы слать за лекарем на каждый хрип.

— Я и не прошу лекаря. Я прошу перестать смотреть на это как на погоду.

Беатриса смотрела на неё долго. Так долго, что даже огонь в очаге будто начал трещать тише.

— И что ты предлагаешь? — спросила она наконец.

Анна уже открыла рот — и слова пришли сами. Не паникой. Не чудом. Спокойной, жёсткой цепочкой.

— Тепло. Сухое одеяло. Горячий питьё, а не чуть тёплая вода. Подушка новая. Щели у окна забить сегодня же. Горло смотреть. Ноги держать в тепле. И не оставлять её одну лежать и кашлять в холоде, как ненужный свёрток.