Книга Не на ту напали, страница 21 – Людмила Вовченко

— Ножницы, — сказала она тихо.

Марта тут же подала из шкатулки.

Ника вставила кончик в шов.

— Госпожа… — выдохнула девушка.

— Молчи.

Нитка поддалась.

Ещё.

И ещё.

Пальцы дрожали не от слабости, а от предвкушения. Она раскрыла край подушки, сунула руку внутрь — между перьями нащупала что-то жёсткое, завёрнутое в ткань.

Вытащила.

Небольшой свёрток, обёрнутый старым батистовым носовым платком. Внутри — тонкая тетрадь в выцветшей обложке, несколько сложенных писем и маленький ключ.

Ника смотрела на находку и чувствовала, как по спине медленно, приятно бегут мурашки.

— Ну здравствуй, тётя Беатрис, — пробормотала она.

Марта прижала ладонь ко рту.

— Госпожа…

— Да. Теперь я, кажется, тоже очень недовольна вашей госпожой Августой.

Она открыла первое письмо.

Почерк был чёткий, старомодный, с изящными длинными хвостиками букв.

«Моя дорогая Элли, если это письмо дошло до тебя не через руки твоей свекрови, значит, в доме у тебя всё же есть хотя бы один честный человек…»

Ника медленно выдохнула.

Элли.

Значит, Элеонору хотя бы кто-то называл по-человечески.

Она бегло просмотрела строки. Беатрис писала о своём здоровье, о том, что дела идут неважно, о ферме, которую хотят купить за бесценок соседи, о том, что «тебе, дитя, следует научиться не кланяться тем, кто питается твоим страхом». В последнем письме были почти прямые указания: если с ней, Беатрис, что-то случится, Элеонора должна доверять только мистеру Реймонду Беллу и никому больше. И ни в коем случае не подписывать бумаг, составленных в доме свекрови, не прочтя её дневника.

Дневника.

Вот он.

Ника провела ладонью по обложке. Тёплая. Потёртая. Живая.

— Марта, — сказала она, не отрывая взгляда от тетради, — если в этом доме кто-то ещё полезет на меня с бумагами, я, боюсь, стану очень плохой женой.

Марта вдруг тихо, нервно хихикнула.

Это был первый раз, когда она позволила себе что-то похожее на смех при ней.

Ника подняла голову и посмотрела на девушку. Та тут же испугалась своей дерзости, но в глазах у неё уже светилось что-то новое. Не только страх.

— Ну вот, — сказала Ника. — Начинается нормальная жизнь.

Она открыла дневник.

И поняла, что назад дороги уже нет.

Глава 3

Элеонора долго сидела на узкой кушетке в гардеробной, держа на коленях тонкую тетрадь в потёртой обложке и не открывая её.

За окном уже густел вечер. Мутное стекло будто съедало свет, оставляя в комнате сероватый полумрак. В этом полумраке особенно чётко проступали мелочи: тёмный шов на распоротой подушке, облачко выбившихся перьев на покрывале, матовый блеск ножниц на столике, узкая рука Марты, вцепившаяся в край собственного фартука.

Надо было радоваться. Надо было сразу читать, хвататься за письма, за ключ, за любую подсказку, которая могла вытянуть её из этого дома.

Но Элеонора — теперь уже Элеонора, и это имя ей предстояло проглотить до конца, без остатка, — сидела и вдруг очень ясно чувствовала не только свою злость, но и чужую жизнь, чужую тишину, чужой страх.

Здесь, в этой крохотной комнате, та другая женщина прятала письма в подушке.

Не в секретере. Не в шкатулке под замком. Не под половицей.

В подушке.

Потому что у неё не было места, которое принадлежало бы ей по-настоящему.

Потому что даже гардеробная, где висели её платья, была не её крепостью, а лишь норой, куда позволяли заползти и помолчать.