Книга Песнь Света о черничной весне, страница 132 – Кира Цитри

— Конечно, мой Повелитель. Девчонка мне в этом поможет.

— Нет, Лино, на этот раз ты должен доказать мне, что можешь справиться сам. А девчонку доставишь мне, послужит рычагом давления на нашего любимого Ниалла, если вдруг ты не сможешь найти кристалл.

— Не думаю, что Бог Света пойдет на такие жертвы ради смертной.

— Поверь мне, Лино, ради смазливой мордашки мужчины способны пожертвовать всем, даже собственной жизнью.

Хонг опустил ладонь и откинулся на спинку дивана, в блаженстве прикрывая веки. Ему оставался всего шаг до начала правления миром и Лино поможет сделать завершающий штрих на пейзаже, написанным кровью, где холстом послужит мертвое тело Ниалла, а красками — кровь Бога Тьмы. Селену же Хонг хотел оставить как божественную наложницу. Он улыбнулся собственным мыслям, впиваясь в сочные губы женщины. Впереди его ждет бессмертие.

Ниалл в блаженстве прикрыл глаза и из груди вырвался непроизвольный стон, когда молодая девушка губами целовала его живот, едва переходя грань. Ниалл схватил ее за волосы, собранные в хвост и повел ниже. Не успел. Дверь с грохотом отворилась, ударяясь о стену, и он, распахнув мутные от удовольствия глаза, застыл с накрученными в кулак русыми волосами. Он резко отпихнул девушку и сел, не зная куда смотреть. Ниалл вдруг испытал укол вины, что подобно яду, бурным потоком тек по его венам и достиг сердца, где одна острая капля превратилась в крошку льда и застыла. Персефона резко выдохнула, на кристально голубые глаза навернулись горькие слезы. Она дрожащей рукой схватилась за ручку двери и вышла, громко хлопнув за собой. В душе Ниалла что-то оборвалось. Такая несвойственная ему эмоция — чувство вины вдруг туманом встала перед глазами, как и наполненные слезами глаза его Персефоны. А еще вдруг появилось отвращение к самому себе. Он говорил ей: «Я не стану хранить верность одной женщине, особенно прислуживающей моему брату», но она упрямо захотела стать частью его холодного мира. Стать очередной снежинкой — яркой и серебристой в его Снежном королевстве. Похоже, она считала, будто Ниалл изменится. Но он доказал ей, что способен только причинять боль, и теперь она к нему больше не прикоснется. Мысль об этом стеной взметнувшегося вверх огня жгла его душу, превращала ее в Хаосов пепел, выжигала, только-только поселившееся имя Персефоны.

Ниалл выскочил следом, даже не стал надевать рубашку. При виде затравленного лица, с которого он прочитал разочарование, возбуждение как рекой унесло, а с лица соскочила эта глупая улыбка. Надо было закрыть дверь, тогда бы…А что бы тогда? Ниалл как ни в чем не бывало явился бы под окна ее покоев во дворце брата, пел глупые серенады и по тряпкам, что она бы скинула вниз, забрался бы внутрь? Мысль, точно молоток по наковальне, стучала в его висках всего одной фразой: «Она не простит». Ниалл догнал ее у выхода из дворца, схватил за ладонь, развернул к себе. Слезы Персефоны высохли, лишь в небесных радужках горело разочарование. Он смотрел на нее и не знал что сказать. Оправдаться? Глупо! Повелитель Света будет оправдываться перед смертной? Поэтому Ниалл решил быть жестоким, прикрывая своим ядом совсем другое чувство.

— Тебя стучать не учили? — раздраженно выпалил он.

Персефона медленно отстранилась, скидывая пальцы со своих плеч, которые крепко стиснули их. Она подняла глаза и глухо сказала: