Книга Каратель. В постели с врагом, страница 48 – Виктория Кузьмина

Я лежала на постели, уставившись в узор на потолке, который знала с детства. Каждая трещинка, каждый завиток лепнины был частью пейзажа моей тюрьмы. Мысли кружились, бесцельные и тяжелые, как пчелы, отравленные дымом. Как жить дальше? Вопрос был не философским, а сугубо практическим. Я свое отбегала. Это стало ясно, как только захлопнулась дверь дома отца. Побег был не актом свободы, а коротким, истеричным всплеском, после которого тебя ловят, бьют и возвращают на место. Теперь место это казалось еще более тесным.

Сегодня ремня не было. Но это была не моя заслуга, не милость. Это была отсрочка, купленная вмешательством Виктора. И эта отсрочка пугала больше, чем немедленная расправа. Почему отец, всегда такой непоколебимый, такой бог в своем кабинете и в этом доме, боялся его? Я помнила как он его восхвалял, а теперь он его боялся.

Я видела, как кровь отхлынула от его лица, как рука, сжимающая ремень, обмякла. Виктор в нашем доме чувствовал себя уверенным до неприличия. Он входил в пространство отца, как хозяин, и отец отступал. Это нарушало все законы вселенной, которую я знала. В ней отец был вершиной. А тут оказалось, что есть кто-то выше. Или… страшнее.

Дверь в спальню распахнулась без стука. Отец стоял на пороге, его фигура заслонила свет из коридора.

— Где твои документы? — бросил он, не здороваясь, не спрашивая, как я. Голос был ровным, деловым, но в нем вибрировала привычная струна раздражения.

Я вздрогнула, внутренне сжавшись. А ведь Борзов их забрал из моей машины и так мне не вернул. Черт! они так и остались у него в машине. Но говорить об этом нельзя ни в коем случае. Это все равно что признаться во всем остальном. А этого допустить нельзя ведь узнай отец правду… Нет. Тут меня Виктор не спасет. Отец не оставит от меня мокрого места узнав что я была не только в бане с мужчиной и он трогал мое обнаженное тело но и позорную правду о том как он…

Это знание было единственным, что оставалось действительно моим в этом кошмаре. Моей личной тайной, моей раной, которую я не отдам на осмотр.

— Они… остались в машине, — выдавила я, голос звучал неестественно тонко. — Я не успела…

Он вошел, закрыл дверь с тихим, но угрожающим щелчком, и опустился в кресло у туалетного столика напротив кровати. Сидел, не сводя с меня глаз. Его взгляд был как сканер. Холодный, аналитический, выискивающий малейшую трещину во лжи.

— И где ты была все это время? С кем? — спросил он. Каждое слово было отдельным уколом.

Я отвела глаза, уставилась в одеяло, сжимая его пальцами. Ложь нужно было выстроить быстро, хлипко, но правдоподобно. Что может быть правдоподобным в этой глуши? Старик. Одинокий, странный. Не опасный.

— Меня… меня спас старик. Лесничий, — начала я, заставляя голос дрожать. От волнения, от остаточного страха, что было не сложно. — Он увидел аварию. Вытащил меня. Я была почти без сознания… И не смогла сумку забрать. Очнулась уже у него. В домике. — Я рискнула поднять на него глаза, стараясь наполнить их благодарностью и испугом. — Я просила его помочь достать сумку из машины, но… он очень старый, пап. Ему тяжело. Он сказал, что наверное уже все разворовали, пока я была без памяти. Это было… жестоко. Заставлять его идти так далеко, он ведь заболел пока меня на себе тащил..