Книга Каратель. В постели с врагом, страница 50 – Виктория Кузьмина

Но от этого нового знания, тяжелого и ядовитого, спрятаться было невозможно. Окно в побег захлопнулось. А дверь в еще более страшную реальность только что распахнулась. И прихлопнула за отцом, оставив меня наедине с леденящим предчувствием.

* * *

Я вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже легкий след пыли от старой папки. Последняя. История болезни некоего Петрова И.И., хронический бронхит, аллергия на пенициллин. Бездушные строки, штампы, подписи. Я аккуратно поставила папку на полку, в строй к другим таким же безымянным для меня судьбам.

Архив частной клиники был моим местом подработки. На пары я пока не ходила и не знала смогу ли вообще доучится и был ли в этом смысл?

Я устроилась администратором на ресепшн. Меня взяли как живое лицо для богатых пациентов. Но через три дня меня «перевели» сюда. Отец, конечно. Его незримая рука всегда подворачивалась под меня, будто поправляя криво висящую картину.

Чтобы меньше видели. Чтобы меньше вопросов. Обязанности были не пыльные: обойти в конце дня кабинеты врачей, собрать подшивки новых карточек, утром разнести по местам, принести что-то по запросу. Работа для призрака. Идеально.

Платят неплохо. Деньги с карты я снимаю сразу. Отец отслеживает мои пополнения на карту но я не оставляю там ничего и всегда говорю, что потратила на какую нибудь мелочь. А сама коплю. Хотя.. Накопленное конечно это жалкий фонд для будущего побега, которого, кажется, уже не будет.

Но эта монотонность, это тихое шуршание бумаг не заглушало главного. Не помогало выкинуть из головы. Мысли возвращались, как приливы, смывая хрупкие дамбы из цифр и фамилий. Они накатывали по ночам, влажные и жгучие, а днем витали фоновым шумом, готовые прорваться в любой момент тишины.

Чертовы мысли о том, что сделал Борзов.

Он надругался. Над телом, которое до него принадлежало только мне. Над ртом, который никогда не целовал никого.

Я до сих пор чувствовала, как его плоть, огромная и чужая, распирает горло, давит на корень языка, перекрывает воздух. Как его запах заполнял не только рот, но, казалось, проникал в легкие, въедался в слизистую, становился частью моего дыхания. От этих воспоминаний в груди возникала не боль, а тупая, рвущая изнутри пустота, как после потери органа.

А ведь этот сильный, страшный мужчина… спасал. Не раз. Вытащил из разбитой машины. Защитил от волка. Пригрел в своем доме, когда я была ледышкой. Он ненавидел моего отца лютой, животной ненавистью. И мог просто вышвырнуть меня в сугроб, отдав на растерзание стихии или зверю. Месть была бы чистой, почти поэтичной. Но он не сделал этого.

И это было хуже всего. Потому что эта двойственность в нем разрывала сознание. Насильник и спаситель, тюремщик и защитник она не давала собраться в цельную ненависть. Ненависть была. Горячая, ядовитая. Но она тонула в трясине других, непонятных чувств.

Но хуже воспоминаний было сейчас. Его запах. Он приходил ко мне ночами. Не во сне. Наяву. Я просыпалась от того, что комната наполнялась им. Тяжелым, мужским, узнаваемым. И тело… мое предательское тело отзывалось на этот несуществующий запах.

Между ног возникала та самая влажность, теплое, стыдное пятно возбуждения. Противное, непрошенное, против моей воли. Я лежала, стиснув зубы, ненавидя его, ненавидя себя за эту физиологическую измену самой себе.