Книга Сердце непогоды, страница 59 – Дарья Кузнецова

А там высшая справедливость рассудит, кому и за что причитается.

24 февраля 1925

— Георгиевский кортик? Чей он? – удивился Хмарин, когда при его визите Шуховской полез в несгораемый шкаф и выложил на стол несколько тонких брошюр и придавил их оружием в ножнах.

— Не ответили пока, – отозвался Сан Саныч и вернулся за стол. – Всё, что было у Ладожского в банке, вот оно. Как думаешь, откуда кортик?

— Выиграл, - без колебаний ответил Константин. – Его вряд ли награждали, к воровству как будто не склонен, а покупать – да на кой он ему?

— Кто же этак оскандалился-то? – нахмурился Шуховской. - Позор-то какой – наградное оружие заложить!

— Нового образца кортик, - заметил Хмарин. - За Великую войну. Может, наследник продул?..

— Неизвестно, что хуже, – недовольно шевельнул усами старший сыщик. – Но за такое и убить могли, как думаешь? Тут-то позор заметнее старых любовных писем жены...

— Могли, – не стал спорить Константин. - Особенно если Ладожский много запросил и грозился ославить. А, верно, запросил и правда с размахом, для кого постороннего он не так много стоит. А что за типография? - Он взглядoм спросил разрешения и после кивка взял одну брошюру.

— Это, видать, на Ладожского компромат, дома хранить боялся. Бумажки-то из кадетских и праволиберальных, шестнадцатого года, на которых они и погорели.

— Это те самые, про прекрасную свободную Россию будущего, а не тюрьму народов? Пoделенную на полсотни княжеств? - скривился Хмарин. - Стоит только скинуть злого царя – и заживём?

— Они самые.

— Повод для шантажа посерьёзнее остальных. За прочее честью поплатиться можно, а тут – свободой, как бы не жизнью.

— Тоже дело, только по ним же не понять чьи. Отпечатки не снять, надписей с пометками нет.

— А вы не помните, старые когда и где печатали? – не вчитываясь, Константин пролистал брошюру, пытаясь найти типографские отметки. - Тут ни слова нет.

— И верно! – Шуховской взял еще одну прокламацию. - Отлично помню, вся полиция тогда глаз не смыкала две недели, пока облавы и допросы шли. На той мерзости и год стоял,и место. Часть наша была, здешняя, Гольдштейн печатал, его богадельню прикрыли тогда, на Выборгской стороне была, почти за городом, а часть – британцы у себя наштамповали, не постеснялись . Это что же выходит, они свежие? Если Ладожский в этакое вот влез, не странно, что убили, странно, что небрежно так и труп позволили найти!

— Выходит, Охранке передаём дело? – помрачнел Хмарин.

— Ну тут еще бабушка надвое сказала, за это его убили или нет,или он просто не к тем людям из интереса прибился, - пошёл на попятную начальник. - Так что не увиливай,ищи. А бумажки я сегодня же Осташкову на Мытнинскую набережную отвезу. Может, они давно уже знают, что эта дрянь в ходу, глядишь подскажут что…

— Или дело заберут, – мрачно предрёк Хмарин.

— А вот пока не забрали, ты, друг мой, ищи лучше. Сейчас что делать думаешь?

— Попытаюсь с Шехонским поговорить, – без удовольствия поделился он.

— Всё же на него грешишь?

— Чем я грешу – оно к делу не относится, при всём моём уважении, – возразил Константин.

— Дерзишь, - укорил Сан Саныч беззлобно.

— Винoват. А поговорить с ним надо, хотя бы узнать, что Ладожский говорил при встрече. Может, хоть сегодня он на разговор согласится!