Книга Жизнь после "Жары", страница 35 – Оливия Стилл

Но, тем не менее, кончать с собой, что разрешила она себе два месяца назад после того, как книга будет написана, Олива почему-то не торопилась. Не торопилась она снова сигать из окна семнадцатого этажа, потому что Салтыков всё-таки вспомнил о ней и написал, и у неё, вопреки здравому смыслу, снова появилась надежда.

Естественно, она его послала. А как иначе? После всего, что он сделал... Но, раз написал и попросил прощения, значит, не всё ещё потеряно. Значит, любит, а раз любит, то пусть поборется, чтобы вновь завоевать утраченное им доверие.

Вот только Салтыков как-то не очень старался бороться. С той ночи, когда он писал ей, коротая время в московском аэропорту, прошло три недели — и с тех пор от него ничего больше так и не поступило. С каждым минувшим днём надежды таяли, как вода, и становилось очевидно, что это, в общем-то, всё: больше он ей не напишет.

Глава 25

Олива пришла на работу, привычным движением ноги включила компьютер и плюхнулась на кожаное офисное кресло. Вот уже много дней, недель, месяцев каждое утро начиналось у неё с одного и того же. И сегодняшнее утро началось у неё точно так же, как и вчера, и позавчера, и неделю назад. Всё было как обычно, ничто не предвещало чего-то из ряда вон выходящего. Не было ничего необычного и в том, что буквально через пять минут после её прихода на весь офис прогремел резкий телефонный звонок.

Олива не любила, когда в офисе звонил телефон. Она предпочла бы, чтобы он вообще никогда не звонил, ибо ни один такой звонок не приносил ей ничего хорошего, кроме дополнительного гемора и мелких служебных неприятностей. Впрочем, к служебным неприятностям она после своего более значимого горя стала относиться куда более пофигистически, чем прежде, так что звонок этот её поначалу мало взволновал.

— Оля? — послышался в трубке женский голос, — Это звонит Наталья Юрьевна. Гурген Григорьевич просил вас зайти сегодня к нему в кабинет в двенадцать часов дня.

— Хорошо, — выдохнула Олива и повесила трубку.

«Интересно, что ему надо… — угнетённо подумала Олива, чувствуя, как комок холодного страха откуда-то из глубины её живота поднимается к горлу, — Вот уже более чем полгода я тут работаю — и ни разу гендиректор меня к себе не вызывал… Не иначе, как выговор влепит… И то в лучшем случае…»

Она даже как-то скорёжилась от страха предстоящего вызова «на ковёр». Когда её ругал Константиныч, она так не боялась (Константиныча, вообще, мало кто по-настоящему боялся — все знали, что, хоть он и дерёт глотку, сердце у него доброе). Но вот гендиректор... Этот был пострашнее. Ещё более её пугала неизвестность — за что? Что за неприятность, какая подстава ждёт её на этот раз?

«Может, я где-то в деловых бумагах напортачила? — мучилась бедная Олива, — Или, может, я опоздала утром, или ушла вчера вечером на двадцать минут раньше конца рабочего дня и пропустила какой-то важный звонок?.. Боже мой, и почему он меня вызывает в двенадцать часов дня, а не сейчас? Вот и сиди ещё два часа, мучайся, думай — что тебя ждёт, какой неприятный сюрприз, и за что тебе хотят надавать по шее, за какую провинность…»

Без двух минут двенадцать в дверь приёмной генерального директора негромко и робко постучали. Затем медная ручка двери повернулась, и в приёмную вошла, сутулясь и затравленно глядя исподлобья, молодая сотрудница отдела капитального строительства.