Книга Врач. Жизнь можно подарить по-разному, страница 64 – Аня Вьёри

— Почему?

— Он теоретик, – Марк невинно пожимает плечами. – Очень хороший, глубоко вникающий, но теоретик. Классный преподаватель, кстати! Читает два курса в мединституте. Но… Главный считает, что у меня руки лучше работают. Поэтому часто ставит нас в пару. Вроде как я должен поучиться теории у него, а он закрывает глаза на то, что, если мы в операционной вдвоем, оперирую фактически я… Так думает Борисов. Но вот Миронов другого мнения, – Марк что-то загружает в свой планшет. – Слушайте! Ну лейкоциты-то пошли в рост! – сообщает нам радостно.

— Это хорошо? – я в данный момент в ужасе от того, что у моего ребенка в крови вообще нет тромбоцитов, ничего другого мне не сказали.

— Конечно! Стимулировать не надо! Остальное сейчас накапаем, – поворачивается к Мишутке. – Да, боец? – подставляет сыну кулак.

— Да! – Мишутка толкает руку Марка своим кулачком, и они оба совершенно одинаково смеются.

Марк

Я устроился рядом с Мишкиной койкой так, что он вроде как лежит у меня подмышкой.

Мы с ним тихо рассматриваем детские кровати.

Катюха, когда поняла, что я подбираю обстановку для детской, округлила глаза и даже воздуха в легкие набрала, чтобы что-то мне высказать, но…  Я-то знаю, чем покорить мальчишку!

— Возьмем кровать как машину? Или как пиратский корабль?

Если честно, я бы предпочел «корабль». Машина низковата. Пока Мишка будет с адапташкой вместо протеза, ему будет неудобно вставать. А с другой стороны… Ну сколько он с адаптационной конструкцией будет. Месяца три-четыре? Все равно бо́льшую часть времени будем его на руках таскать. Главное – матрас купить правильный.

Он выбрал, конечно, машину! Я почему-то даже не сомневался.

Никогда не думал, что мне будет настолько нравиться чужой ребенок. Тем более ребенок Свиридова. Но… Надо признаться, от Кости ему не досталось ровным счетом ничего. А фамилию поменяем. Думаю, если Костян тут за полтора месяца ни разу не появился, то плевать ему, на кого записан его сын.

Вытащить Катю на обед не получается. Капаем кровь. Надо постоянно быть рядом. Хотя мои тромбоциты ему подходят идеально. Даже удивительно. Обычно такая совместимость только с родственниками.

К нам в палату заглядывает трансфузиолог, но, увидев, что я здесь, хмыкает и с фразой «если что – наберешь» исчезает. Наберу, конечно. Особенно если что. Но пока все штатно. Слежу за капельницей, за Мишкиным состоянием. Он жмется ко мне, как прижимался бы любой малыш к своему взрослому в надежде облегчить мучения. Ведь я старше, сильнее, умнее. К кому же еще идти за помощью, как не ко мне?

Я вдруг понимаю, что этот крошечный человечек мне всецело доверяет. Сам этого не понимает, но он доверяет мне всего себя. Свою жизнь. И, наверное, в эту секунду приходит осознание, что он мне не посторонний. Он – мой. Он – мальчик, за жизнь которого я отвечаю, и я сейчас не о долге врача.

Внутри что-то екает, инстинктивно прижимаюсь губами к его колючей макушке и тут же слышу рваный Катькин вздох. Ну и? И чего ты так смотришь? Вот только не вспоминай сейчас Колькино «своих не оперируем». Никого к его ноге не подпущу.

Мишутка, кажется, дремлет. Я, если честно, тоже не отказался бы поспать. Можно и тут, на его подушке.

После стычки с Мироновым в ординаторскую не выхожу, хотя, конечно, ни для кого ни секрет, что я здесь.