Книга Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь, страница 32 – Лена Харт

Внезапно мир гаснет.

Лампа на тумбочке издаёт предсмертный щелчок, и комната погружается в абсолютную, бархатную темноту. Мой телефон, конечно же, разряжен. Несколько секунд я сижу неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и рёву стихии за окном.

И тут прямо над домом раскалывается небо.

Молния на миг озаряет комнату мертвенным светом, и узор на старых обоях вдруг превращается в знакомые цветы с маминого синего платья, того самого, в ромашку. Запах тут же накрывает меня волной воспоминаний — резкий, сырой, как мокрый асфальт после дождя. В висках отдается грохот, но это не просто раскат грома. Это тот самый звук, который я слышу в кошмарах: скрежет рвущегося металла, протяжный визг тормозов. И за этим обрушивается липкая пустота, в которой я застреваю, будто в трясине, без возможности вдохнуть.

Мне снова десять. Я стою на обочине под дождём, и мои кроссовки хлюпают в луже. В ушах стоит крик сирены. Ужас, который я так старательно прячу в самом дальнем углу души, вырывается наружу.

Короткий, сдавленный вскрик. Я зажимаю рот ладонью, но уже поздно.

Дверь моей комнаты распахивается, ударяясь о стену. На пороге, в прямоугольнике света от экрана смартфона, застывает тёмный силуэт Егора.

— Что случилось? — резко и встревоженно, без единой нотки обычной лени.

Он врывается внутрь, не спрашивая разрешения. Луч света от его телефона шарит по комнате и натыкается на меня. Я сижу на кровати, подтянув колени к груди и дрожу всем телом.

— Я… Ничего. Гром, — вру, но голос меня предаёт, срываясь на жалкий шёпот.

Егор замирает на секунду, всматриваясь в моё лицо, потом подходит ближе. Матрас ощутимо прогибается под его весом, когда он садится на край кровати. Он молчит. Просто направляет мягкий свет телефона в потолок, и в комнате рождается рассеянный, уютный полумрак. Мы сидим рядом, и только стук дождя да моё сбившееся дыхание нарушают покой.

— Генератор не сработал, — наконец произносит спокойно, будто мы просто обсуждаем погоду. — Видимо, молния попала в подстанцию.

Молчу. Воздух между нами уже не искрит напряжением, словно провода, готовые вспыхнуть. Вместо этого он наполняется чем-то мягким, почти неуловимым — заботой, тревогой, неожиданным теплом, от которого у меня внутри возникает странное щекотное ощущение.

— Ты боишься грозы? — в его тоне нет и тени насмешки.

— Нет, — делаю глубокий, рваный вдох. Темнота развязывает язык. — Я боюсь того, что она мне напоминает.

Он не задаёт лишних вопросов. Просто ждёт. И я, сама от себя не ожидая, начинаю говорить.

— Мои родители погибли в автокатастрофе. Тоже была гроза. Я помню… этот запах мокрого асфальта. И звук. Металл, который рвётся. А потом пустота, — голос дрожит. — С тех пор каждая сильная гроза возвращает меня туда.

Слёзы, которые я так старательно держала под контролем, предательски катятся вниз, оставляя мокрые следы. Сгибаюсь, прижимая лицо к коленям, как будто могу спрятаться от всего мира, а больше всего от него. Мне невыносимо, что он может увидеть меня такой — беззащитной, разобранной на части, той самой девчонкой, что до сих пор вздрагивает от раскатов грома, будто они способны разрушить её хрупкое укрытие.

Его ладонь накрывает мою так неожиданно и мягко, что я вздрагиваю. Пальцы, теплые и уверенные, будто случайно касаются моих костяшек, но это прикосновение слишком аккуратное, чтобы быть случайным. Простое движение, ничего особенного, но почему-то от этой почти невесомой ласки тепло разливается по всему телу, растекается по венам, добирается до сердца и заставляет его предательски сбиться с ритма. Словно он знает, как меня обезоружить, без слов и объяснений.