Книга Горячее свидание, страница 38 – Лера Титова

__________________________________

Она сидела в кабинете прокурора.

Не по вызову.

По «просьбе».

На экране — видео.

Тёмная камера.

Две фигуры.

Женщина.

Мужчина.

Он — в форме заключённого.

Она — в чёрном.

Они целуются.

Долго.

Страстно.

— Узнаёте? — спросил прокурор.

Анна смотрела.

Не моргая.

Это не он.

Губы — не те.

Плечи — уже.

Поцелуй — жадный.

А Марк…

Марк целует как будто боится сломать.

Как будто каждый раз — в первый.

Как будто дышит в меня.

— Нет, — сказала она.

— Вы уверены?

— Уверена.

— А если я скажу, что это — из камеры наблюдения?

— Тогда скажу: камера — врёт.

Он усмехнулся.

— Вы верите в него больше, чем в доказательства?

— Я верю в то, что чувствую, — сказала она. —

Вы можете показать мне тысячу видео.

Но вы не сможете подделать пульс,

с которым я касаюсь шеи,

когда думаю о нём.

Вы не можете подделать дрожь,

с которой я жду его голоса.

Вы не можете подделать правду.

Она встала.

— Я ухожу.

— Ваша машина будет осмотрена, — сказал он. —

Мы ищем улики.

— Ищите, — бросила она, не оборачиваясь. —

Но знайте:

я вижу ваши машины.

Я вижу, как вы следите.

И я всё равно буду здесь.

В тот же день.

Марка вывели.

Не на прогулку.

Не на допрос.

— В одиночку, — сказал надзиратель.

Он не сопротивлялся.

Знал:

это — наказание.

За голосовое.

За улыбку.

За то, что он сказал: «Вы не поймёте любовь.»

Камера.

Стены.

Темнота.

Телефон — забрали.

Связь — разорвана.

Он сел.

Закрыл глаза.

Она не ответила.

Три дня.

Ни слова.

Ни «ты».

Ни «я с тобой».

Ни прикосновения к шее.

Может…

может, она ушла?

Может, поверила?

Может, думает — я изменил?

Он не плакал.

Он горел.

И вдруг —

дверь.

Надзиратель.

В руке — лист.

Фото.

Анна.

В постели.

С мужчиной.

Голая.

Глаза закрыты.

Рот — в стоне.

— Узнаёшь? — спросил он.

Марк смотрел.

Долго.

Это не она.

Её шея — тоньше.

Плечо — без родинки.

Поза — не её.

Анна не стонет.

Она шепчет.

Она говорит: «Марк…»

Он поднял глаза.

— Это — мусор, — сказал он.

— А если я скажу, что это — с её телефона?

— Тогда скажу: вы врёте.

Он рванул фото.

Бросил в лицо.

— Я верю ей.

Даже если весь мир скажет — нет.

Даже если вы покажете мне её труп.

Я верю.

Потому что я чувствую.

Надзиратель ударил.

Марк упал.

Кровь из губы.

Но улыбался.

— Бей, — прохрипел. —

Но знай:

ты не сломаешь нас.

Ты не посадишь сомнение.

Ты не заставишь меня перестать верить.

Я не просто люблю.

Я знаю.

Ночь.

Она ехала.

К тюрьме.

Не ради встречи.

Не ради свидания.

Просто — быть рядом.

Остановилась.

Выключила фары.

И увидела.

Не одну машину.

Не две.

Три.

Стоят.

Фары включены.

Не скрываются.

Следят.

Открыто.

Как предупреждение.

Она не уехала.

Сидела.

Смотрела.

Потом — медленно —

подняла руку.

Прикоснулась к шее.

Я с тобой.

Я не исчезну.

Я вижу их.

Я не боюсь.

И прошептала:

— Следите.

Я всё равно буду здесь.

Но знайте —

я вас вижу.

Самое страшное —

не когда тебя бросают в тюрьму.

Не когда тебя ломают.

Самое страшное —

когда тебе говорят:

«Хочешь его спасти?

Тогда скажи, что ты — монстр.»

И ты понимаешь:

спасти его —

значит уничтожить себя.

А остаться собой —

значит потерять его.

________________________

Она сидела в кабинете.

Не как адвокат.

Не как свидетель.

Как жертва.

Или — виновная.

На столе — бумага.

Заголовок:

«Добровольное признание: я манипулировала подсудимым Марком Волковым в целях сокрытия преступления».