Книга Отпусти меня, страница 241 – Литтмегалина

Ее никто не слушал. Две пары темных глаз, не отрываясь, смотрели одна на другую. Взгляд Шарифа был полон бессильной, истеричной ненависти. Взгляд Надишь выражал ледяную насмешку.

— Ты уже нападал на меня. И я сделала выводы. В больнице у меня много друзей. Что не удивительно, ведь я такая красивая, общительная девушка. Я назвала им твое имя, рассказала о твоих угрозах. Если что-то со мной случится, если я вдруг перестану являться на работу, они сообщат в полицию и обвинят тебя, Шариф.

— Станут они суетиться из-за кшаанской потаскухи!

— А ты проверь, — хладнокровно предложила Надишь.

Шариф всем видом выражал растерянность.

— Ками, ты все еще можешь остаться здесь, — Надишь обратила взгляд на Камижу, одновременно отслеживая Шарифа периферическим зрением.

— Нет, я пойду с ним! Вы только, пожалуйста, не ругайтесь! — обвив Шарифа руками, Ками уткнулась лицом ему в предплечье.

Шариф с ненавистью отпихнул ее — однако теперь аккуратно, чтобы она не потеряла равновесие.

— Ками, хорошо подумай, — попросила Надишь.

— Я подумала. Я решила.

Надишь обратила на Шарифа колючий, презрительный взгляд.

— Слушай меня. В любой момент я могу навестить ее, и ты не будешь этому препятствовать. А если вдруг начнешь — я предположу худшее и побегу в полицию. Хоть один кровоподтек на ней — и это тоже причина обратиться в полицию. Сдерживай свои низкие порывы, Шариф. Иначе сядешь. Понял?

Шариф злобно смотрел на нее, до скрежета стискивая зубы.

— Ты понял? — повторила Надишь громче.

Шариф угрюмо кивнул.

— И вот еще что… — Надишь потянулась к своей сумке, достала кошелек и выгребла из него все деньги. — Купи проклятый холодильник. Я проверю.

Шариф сгреб с ее ладони купюры и вышел из барака. За ним плелась всхлипывающая, отчаянно вцепившаяся в его руку Ками.

Заперев дверь, Надишь упала на постель. Ее подбородок задрожал, зубы начали стучать. Все время разговора с Шарифом она была в ужасе и предпринимала отчаянные усилия, чтобы это не показать. Сейчас ее выдержка закончилась. Шариф был жуткий, страшный — бесноватое зло. Сегодня Надишь наговорила ему всякое. Как бы это не привело к еще худшим последствиям… И Ками… высказавшись о Ясене, она озвучила те пугающие мысли, что Надишь постоянно заглушала в себе. Даже если он ее и любит, это хрупкое, ненадежное чувство. Один удар — и оно не выдержит.

Надишь чувствовала, как в ее разуме нарастает хаос. Ками снова ушла с Шарифом. Ту инъекцию кетамина не отменить, а плитки на полу такие яркие, что в глазах рябит… Она обхватила голову руками и застонала.

Утром, бледная и осунувшаяся после бессонной ночи, она ощущала усталую, мрачную решимость. В конце апреля Ками начала ощущать шевеления ребенка — обычно у первородящих это происходило на двадцатой неделе, следовательно, Надишь верно установила срок беременности. В сентябре Ками родит. После этого Надишь снимает с себя ответственность, будет разве что навещать Ками изредка. Ками отказывается покидать этого мужчину, настаивает на том, чтобы жить с ним и дальше. Пусть поступает как знает. Что касается Ясеня, то, хотя секрет будет мучить и жечь, Надишь ничего ему не расскажет. Она не решится рискнуть этими отношениями. Это самое ценное, что у нее есть.

В понедельник вечером Надишь обнаружила просунутую под дверь записку от Камижи. Поскольку писать Камижа не умела, то ограничилась тем, что накарябала кривоватый прямоугольник, в котором смутно угадывался холодильник, и страшненькую улыбающуюся голову. Касательно Ками у Надишь несколько отлегло от сердца, но в целом ее состояние продолжило ухудшаться. Во вторник она сбежала к Ясеню, но в среду Ясень дежурил, и Надишь пришлось ехать в барак. В четверг она бы снова уехала к Ясеню, но в последний момент на скорой привезли пациента с острым холециститом и сопутствующим перитонитом, так что Ясень, оставив планы на домашний ужин, сгреб одну из дежурящих в хирургическом стационаре медсестер, а Надишь отправил восвояси.